Водители фрегатов - Николай Корнеевич Чуковский

– Сахалинским медведям живётся не так привольно, как тартарским, – сказал де Лангль, входя в открытую дверь хижины.

Но в хижинах не было ни души. Туземцы, очевидно, покинули их совсем недавно, потому что зола в очагах была ещё тёплая. Должно быть, их напугал грозный вид кораблей.

Де Лангль оставил подарки в хижинах и собирался уже возвращаться на корабль, как вдруг встретил на берегу семерых мужчин, одетых в долгополые халаты, сплетённые из тонко нарезанной древесной коры. Это были сахалинские гиляки. Ни обуви, ни шапок гиляки не имели. Только один седой длиннобородый старик, у которого болели глаза, носил нечто вроде фуражки с козырьком: козырёк защищал его больные глаза от солнца.

Гиляки встретили моряков очень приветливо. Де Лангль стал разговаривать с ними знаками и был удивлён их понятливостью. Он объяснил им, что хочет знать очертания берегов Сахалина. Тогда старик взял палку и начертил на песке карту. Точность этой карты была, конечно, очень приблизительной. И всё же из неё можно было понять, что Сахалин – остров, а не полуостров.

У Сахалина корабли простояли несколько дней. Гавань, где они остановились, была названа гаванью де Лангля. Покинув гавань де Лангля, «Компас» и «Астролябия» направились вдоль сахалинского побережья на юг. Лаперуз хотел определить южную точку новооткрытого острова. Это ему удалось. Лаперуз выяснил, что Сахалин тянется почти до острова Хоккайдо – самого северного из островов Японии.

Он провёл свои фрегаты узким проливом, отделяющим Сахалин от Хоккайдо, и вышел в Охотское море. Пролив между Сахалином и Хоккайдо был назван проливом Лаперуза.

В гостях у русских

Корабли шли к северо-востоку и приближались к русским владениям на полуострове Камчатка. Там экспедиции предстояло расстаться с Бартоломеем Лессепсом, который должен был сухим путём, через Сибирь, доставить в Париж отчёт о путешествии Лаперуза.

Скоро заметили длинную цепь безлюдных Курильских островов. Здесь, между островами Симушир и Уруп, Лаперузу посчастливилось найти до тех пор никому не известный пролив, который дал ему возможность выйти из Охотского моря в Тихий океан. Пролив этот он в честь своего корабля назвал проливом Буссоль, что по-французски значит «компас».

5 сентября увидели берег Камчатки. На чёрных утёсах уже лежал снег.

Два дня спустя фрегаты вошли в Авачинскую бухту – самую удобную гавань на Камчатке. В глубине губы стоял русский городок Петропавловск. Вход в Авачинскую губу узок, но очень глубок. А сама губа так широка и просторна, что в ней без труда могли бы разместиться все корабли французского и английского флотов. Высокие береговые скалы служат надёжной защитой от ветров, и даже в самую страшную бурю стоящие в губе суда защищены от волн и вихрей.

Городок Петропавловск состоял из нескольких десятков бревенчатых изб и маленькой деревянной церкви. Изба губернатора была чуть побольше остальных. Лаперуз, войдя в гавань, по обычаю приветствовал город одиннадцатью пушечными выстрелами. На берегу в ответ одиннадцать раз охнула маленькая пушечка.

Петропавловцы встретили гостей приветливо. Этот крохотный, заброшенный на край света городок не был избалован частыми посещениями гостей.

Жители Петропавловска готовы были по целым дням разглядывать какого-нибудь курьера, приехавшего к губернатору из Охотска. Естественно, что появление блестящих иностранных моряков, повидавших весь свет, было настоящим праздником для скучающих горожан.

Губернатор передал Лаперузу письма, прибывшие из Парижа через Сибирь. Письма эти написаны были очень давно, потому что почта через Сибирь шла в те времена не меньше года.

Именитейшие жители города устроили бал, на который пригласили всех французских офицеров. Бал состоялся в избе губернатора. Гости расселись на деревянных нарах. На балу присутствовали все петропавловские дамы – тринадцать женщин. Только три из них были русские, все остальные – камчадалки. Разговор сначала не клеился, потому что один только губернатор говорил по-французски. Но потом появился Лессепс, который заговорил на ломаном русском языке. Он бессовестно коверкал слова, но всё же его понимали, и он мог служить переводчиком.

– Я бил ф Петербург, – сказал Лессепс. – Я знаком ваша царица Катерина!

Начались танцы. Жители Петропавловска не умели танцевать, как танцуют в Париже, и поэтому французам поплясать не пришлось. Но зато остальные гости плясали вволю. Они плясали только одну пляску – русскую, – и плясали до полуночи, к великому удовольствию французов, которым она очень понравилась. Потом стали просить камчадалов показать свои пляски. Те охотно согласились.

На другой день Бартоломей Лессепс, захватив письма Лаперуза, покинул экспедицию и отправился в дальний путь. Дорога с Камчатки в Петербург была самой длинной сухопутной дорогой в мире. Чтобы проскакать её всю из конца в конец, нужно было потратить по крайней мере год. В Петербурге Лессепс должен был сесть на корабль и поехать во Францию.

Лессепс весело прощался со своими товарищами по путешествию. Море уже успело ему надоесть. Он радовался, что через год снова увидит блестящий петербургский двор Екатерины II.

– До свиданья! – весело говорил Лессепс, собираясь в дорогу. – Годика через два мы встретимся в Париже.

– Прощайте! – отвечали ему. – Кто знает, суждено ли нам когда-нибудь увидеться!

23 сентября подняли паруса, и корабли вышли в море. Скалы Камчатки растаяли вдали.

Цинга

С Камчатки Лаперуз направился прямо на юг.

Экспедиции предстояло выполнить последнее поручение, данное ей морским министерством: исследовать берега Австралии. В Северном полушарии надвигалась зима, нужно было снова спешить в Южное, чтобы застать там лето.

Решено было пересечь Тихий океан с севера на юг по прямой линии, никуда не заходя, чтобы не терять времени. Шёл уже третий год с тех пор, как наши путешественники покинули Францию. Моряки устали, стосковались по семьям, по родине. Матросы не были уже так веселы и усердны, как вначале. Офицеры надоели друг другу, начались ссоры, недовольство. А до конца путешествия оставалось ещё по крайней мере два года: год уйдёт на исследование берегов Австралии и год – на возвращение домой. Немудрено, что Лаперуз спешил.

В ноябре фрегаты в третий раз пересекли экватор. Устроенные по этому случаю торжества и игры шли вяло, без оживления. Утомлённым матросам не хотелось ни петь, ни плясать.

Утром 1 декабря к Лаперузу подошёл судовой врач. Лицо у доктора было мрачное, озабоченное.

– Капитан, – сказал он, – восемь человек придётся снять с работы. У них началась цинга.

Болезнь впервые посетила корабли. До сих пор за всё время путешествия ещё никто ничем не болел, кроме лёгкой простуды да насморка. Цинга – очень страшная болезнь. У человека пухнут десны, вываливаются зубы, отнимаются руки и ноги.

Больные не могли работать, и это сразу отразилось на всём экипаже. Уже в Америке после гибели двадцати одного моряка на кораблях ощущался недостаток рабочих рук. Теперь, с болезнью восьми матросов, на здоровых свалилось столько работы, что они с трудом с нею справлялись.

Одноглазый

9 декабря рано утром заметили землю. Это был архипелаг Самоа – кучка зелёных, весёлых островов, разбросанных среди синего океана.

Острова Самоа открыл в 1722 году голландский мореплаватель Якоб Роггевейн.

Спутники Лаперуза, два месяца