Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель

– Черти! – закричал я, увидев их, и отступил перед неслыханным нашествием. – Не к инокине ли Марфе идете вы, чтобы просить на царство Михаила Романова, ее сына?

– Ну тебя к шуту! – ответила мне баба и выступила вперед. – Зачем играешь с нами на дороге? Нам детей, что ль, от тебя нести?

И, вложившись в сани, она вкатила их на монастырский двор и чуть не сбила с ног потерявшегося отца Иллариона. Она вкатила в колыбель царей московских свои лохани, своих гусей, свой граммофон без трубы и, назвавшись Савичевой, потребовала для себя квартиру № 19 в архиерейских покоях.

И, к удивлению моему, Савичевой дали эту квартиру, и всем другим вслед за нею.

И мне объяснили тут, что Союз текстильщиков отстроил в сгоревшем корпусе 40 квартир для рабочих Костромской объединенной льняной мануфактуры и что сегодня они переселяются в монастырь.

Отец Илларион, стоя в воротах, пересчитал всех коз и переселенцев; потом он позвал меня чай пить и в молчании поставил на стол чашки, украденные им во дворе при взятии в музей утвари бояр Романовых.

Мы пили чай из этих чашек до поту, бабьи босые ноги топтались перед нами на подоконниках: бабы мыли стекла на новых местах.

Потом дым повалил изо всех труб, точно сговорился, незнакомый петух взлетел на могилу игумена отца Сиония и загорланил, чья-то гармошка, протомившись в интродукциях, запела нежную песню, и чужая старушонка в зипуне, просунув голову в келью отца Иллариона, попросила у него взаймы щепотку соли ко щам.

Был уже вечер, когда к нам пришла старушонка; багровые облака пухли над Волгой, термометр на наружной стене показывал 40 градусов мороза, исполинские костры, изнемогая, метались на реке, – все же неунывающий какой-то парень упрямо лез по промерзшей лестнице к перекладине над воротами – лез затем, чтобы повесить там пустяковый фонарик и вывеску, на которой было изображено множество букв: СССР и РСФСР, и знак Союза текстилей, и серп и молот, и женщина, стоящая у ткацкого станка, от которого идут лучи во все стороны.

На биржу труда!

〈Глава IX из коллективного романа «Большие пожары»〉

Куковеров приехал в Златогорск двадцать второго августа. Двадцать пятого, в восемь часов вечера, он стучался у ограды особняка Струка. Ограда эта, как известно, напоминала сплетение лиан в тропическом лесу или сцепившихся хвостами окаменевших загипнотизированных змей. При ближайшем рассмотрении она оказалась решеткой из деревянных прутьев, окрашенных серебристой краской. Куковеров со страхом ждал мгновения, когда стебли ограды – лианы и змеи – зашевелятся и раздвинутся. После этого, то есть после того, как загипнотизированные змеи раздвинутся, в ограде должен, как известно, образоваться проход или, вернее, аллея, заканчивающаяся автоматической дверью без всяких дверных ручек, но из орехового дерева. Дверь эта, в свою очередь, заканчивалась в пылком представлении Берлоги ущельем, облицованным никому не известным синим камнем с красными прожилками. Но вместо облицованного ущелья перед Куковеровым вырос затейливо расчесанный парень в бумазейной рубахе навыпуск и в больших, скрипучих, казенного образца сапогах. На протянутой руке парня болтался, как на штанге, пиджак. В другой руке он держал пузырек с бензином. Парень, очевидно, выводил бензином пятна на пиджаке. В этом не могло быть никакого сомнения.

– Что надо? – сказал парень.

– Гражданин, – торжественно произнес Куковеров, – сегодня в шесть часов девять минут я отправил мистеру Струку телеграмму-молнию. В этой молнии содержался вопрос – может ли мистер Струк принять меня в восемь часов?

– Они, кажись, в кухмистерскую выходили, – сказал парень, плюнул на пиджак и затер плевок тряпочкой, смоченной в бензине, – а может, и дома… Заскочите на лестницу, повернетесь вправо, потом возьметесь прямо, все прямо…

Дверь открылась, и Куковеров вступил в вестибюль. Здесь, как известно, высоко вверх уходила металлическая, сияющая медью лестница.

– Голубчик, да ведь она сама едет… – сказал инженер со страхом.

Но парень, вместо ответа, с жадностью посмотрел на папиросу, которую закурил Куковеров.

– А не накажу ли я вас на одну папиросочку, гражданин, – пробормотал он и, получив папиросу, пустил дым изо рта, из ноздрей и вроде как бы из глаз…

– Еще третьего дня ездила, – сказал он, увенчиваясь дымом где-то возле ушей, – да вчерась сдохла… Полотер в нее упал, она и прикончилась… Теперь не ездит, да и хозяин приказывал, чтобы стояла. Пускай, говорит, самосильно стоит, я теперь, говорит, жене полотера обязан соцстрах платить, и Союз меня по судам затаскает, я, говорит, в свои года взошел, мне обидно полотерке платить, меня, говорит, таким манером из денег враз вытрясут…

Парень оказался отменным словоохотливым курильщиком. Куковеров едва спасся от него, взбежал по лестнице, неутомимо сиявшей медными частями, пробежал коридор, уставленный разбитыми кадками из-под субтропических растений, и влетел в круглый зал, имевший, как известно, три сажени в поперечнике. Это был тот самый зал, в центре которого пенился некогда и прихотливо играл струями маленький фонтан. На этот раз он был безмолвен, не хуже любого фонтана, пережившего Гражданскую войну. Неподалеку, за ломберным столиком, сидела морщинистая старуха в пышном бархатном облачении. Морщины ее были запудрены лиловой пудрой, а волосы выкрашены фиолетовой краской.

– Могу ли я, сударыня, – с достоинством начал Куковеров, но старуха прервала его и с улыбкой, полной величия и покоя, протянула ему анкету, написанную по-французски.

– Сначала заполните анкету, – сказала она тоже по-французски, – цель прихода, подписку о неимении фотографического аппарата и о неразглашении тайны…

– Ко всем свиньям, – раздался тогда за спиной Куковерова мелкий, неразборчивый, обиженный тенорок, – вы опять крутите людям голову с этими анкетами?..

Инженер обернулся. Перед ним стоял бритый старик в хорошем костюме, с рыхлым животом и большим носом.

– Меня здесь черти хватают, – закричал старик с укоризной, собрал рот в горькие детские складки и едва не заплакал, – а вы торчите с Доннером целый месяц в Москве… Меня здесь черти хватают, – прокричал старик и опять едва не заплакал.

– Мистер Доннер задержался, – сказал озадаченный Куковеров и поклонился, – он все хлопочет в Главконцесскоме.

– Главконцесском, Главконцесском… – пробормотал Струк, прослезился и погрозил вдруг кулаком фиолетовой старухе. – К всем свиньям, княгиня, – прохрипел он плачущим своим тенором, – вы мне жизнь сократили, – и побежал в свою комнату. Он семенил большими, старыми своими ногами, и живот его вяло раскачивался на ходу, как флаг в безветренный день.

Три часа длилась беседа Куковерова с миллионером. Через три часа он вышел из кабинета – секретарем мистера Струка. Дело в том, что инженер привез с собою рекомендацию от Доннера, председателя Русско-американской торговой палаты. За эти три часа Куковеров узнал, что Струк происходит из мещан г.