Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

Анне Памеле Ведекинд посвящается

Ты не можешь существовать, ведь ты можешь лишь тратить себя.

Не можешь остаться. Земля постоянно движется.

Не можешь собирать, все золото обращается в свинец.

Не можешь удержать, все ускользает.

Не можешь знать, ведь тогда это будет обман —

Ты можешь только любить. Любить – этого достаточно.

Изречение Эрнста Бертрама

Один из нас должен спеть песню, нашу песню.

Какой она будет?

«Аня и Эстер »

Клаус Манн

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ТАНЕЦ

Книга о приключениях юности

Роман

Перевод с немецкого

Игоря Храмова

Оренбург

ООО «Печатный дом «Димур»

2007

ББК 84.4 (Нем)

М 23

Klaus Mann

DER FROMME TANZ

© Издание на русском языке. Оформление

ООО «Печатный дом «Димур», 2007

Предисловие

Предпослать книге «предисловие» означает желание объяснить ее. Тот, кому приходится объяснять свое произведение и свои усилия, признает тем самым необходимость простить ему эти усилия.

Едва ли еще какой-нибудь книге в большей мере требуется с самого начала просить прощения за ее несвязность, чем той, которая вышла из нашей юности, в которой повествуется о нашей юности и которая является ничем иным и не означает ничего другого, кроме выражения, демонстрации и признания этой юности: ее нужд, ее смятения и, наверное, ее больших надежд.

«Я подвергнусь многочисленным упрекам – гласит первое предложение одного потрясающего романа, написанного семнадцатилетним там, во Франции. «Но как же быть? Разве это моя вина, что мне исполнилось двенадцать незадолго до объявления войны? Несомненно, те потрясения, которые это необычное время принесло с собой, стали для меня такими, какими их никогда не воспринимали в моем возрасте. Но я не одинок». Так писал Реймон Радиге, которому было предопределено умереть в двадцать лет.

Нам не нужно защищаться от тех, кто преисполнен ненависти и хочет нам зла. От нихуже ничего не зависит, хотя они все еще составляют большинство. Ничего на свете не может быть для нас ничтожнее, чем отбиваться от «многочисленных упреков», которым мы подвергнуты, или даже опровергать их. Но тех, кто готов сочувствовать, со-размышлять, мы хотели бы попросить быть снисходительными к нашим усилиям, которые, понятное дело, не могут претендовать на произведение. Ведь та ясность, к которой они стремятся, так и не проявляется в полной мере, не приобретает окончательные черты. Я убежден, что большинство недостатков в художественности и артистизме этой книги как раз с этим и связаны: как много болтовни, жалоб, дискуссий там, где лишь картинка, образ имели право на существование. И как тот Радиге из Франции, я привожу большое историческое пояснение всему этому. Моему герою Андреасу и его сверстникам было по тринадцать лет, когда началась Революция – второе, роковое восстание. Но разве я виноват?!

Меж делом мне показалось, что писать книги, будучи молодым человеком сегодня, – само по себе уже знак отсталости и меланхолии. Интерес молодежи к литературе давно невозможно переоценить. По-моему, только у одиночек можно обнаружить энтузиазм по отношению к важности и необходимости книг. Совсем другие вещи вышли сейчас на первый план.

Я сомневаюсь в возможности разобраться в других «антикнижных» делах и представить их на страницах одной книги. Мучимый сомнениями, я предпринял попытку. Не исключено, что пафос и проблемы этой самой спорной, самой безнадежной «послевоенной молодежи» вообще не нужно обрисовывать, формировать и увековечивать в этом произведении. Может быть, это поколение до сегодняшнего дня так и не создало никакого характерного для самого себя произведения – по той простой причине, что, вопреки ожиданиям, у него не было потребности в таком произведении.

Моя «приключенческая книга» полна таких вопросов, таких мыслей. Зачастую они высказаны слишком непосредственно, слишком прямолинейно и носят характер признания. Поэтому я не могу назвать эту книгу «произведением» этой молодежи, ее «воплощением». Она скорее может служить документом, ведь в ней слишком отчетливо отразились «те потрясения, которые это необычное время принесло с собой».

Могу ли я надеяться, что то, чему я не нахожу подходящего слова и что я обозначаю новой невинностью, новой верой, новым благочестием, хоть чуть-чуть блеснет за этими потрясениями?

Тому, кто сможет ощутить в моем «документе» хотя бы отсвет, веяние того сияния и той ясности, тому я буду признателен, как если бы он угадал мое самое сокровенное желание.

Клаус Манн

Мюнхен, июль 1925 г.

Пролог

Передо мной гостиничный номер какого-то незнакомого южного городка. В нем сидит молодой человек и пишет письмо, но я пока не знаю, кому. Он придвинул свой письменный стол поближе к окну. Вечереет. Пишущий ловит последний свет уходящего дня, последний застывший свет.

За окном – маленький балкон, за ним начинаются деревья. Между верхушек деревьев, чернеющих на фоне прозрачного серебра неба, сверкает море, которое кажется белым. Его практически не видно, но ощущается его близость, его дыхание, его сила даже в покое.

На серебре вечернего неба выделяется почти черное лицо пишущего молодого человека – как вырезанный из бумаги силуэт Нос, пожалуй, слишком выдается вперед, темные волосы мягко спадают на лоб. Его взгляд направлен поверх листа бумаги, белеющего перед ним. Со слегка завуалированной теплотой взгляд устремлен на фотографии в простеньких рамках, с удивительной равномерностью расставленных в глубине стола.

Трудно сказать, кто изображен на этих фотографиях. Слишком темно.

Молодой человек поворачивается на своем гостиничном стуле и вглядывается в комнату. Рядом с кроватью, на ночном столике, стоит еще одна, четвертая, фотография, но и она почти неразличима в сумерках. Это ребенок? Мальчик? А может быть, юноша? Трогательно строго и собранно смотрит он в растворяющуюся комнату, как смотрят дети, когда им