Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

рассказывают что-то важное. На фотографии, насколько еще можно различить, висят черные четки. Впрочем, в комнате сейчас уже так темно, что нельзя разобрать, глядит ли сидящий за столом на рамку с четками или же на большую кровать, которая, белея, молчаливо громоздясь ввысь, была величава и полна тайн, и казалось ожидала чего-то. За его взглядом уже не проследить – он растворяется в комнате.

Вскоре он опять обращается к письму и продолжает. Очевидно, что он начал писать его давно – другими чернилами, возможно даже, в другом городе. Но теперь он продолжает. Усердно, поспешно, но все же тяжеловато скользит его рука по бумаге. По-детски крупно и доверчиво выстраиваются слова. Над ними склонилось лицо – серьезное и сосредоточенное, но все же с маленькой смеющейся черточкой у рта, – так дети склоняются над своей игрой, которая для них хоть и важна, но все же остается игрой. Один раз его взгляд даже отрывается от бумаги и обращается к одной из фотографий, стоящих перед ним. И как будто тихий голос слышится ему, отчетливо, мягко и вместе с тем строго: «Что вы там пишете, любезный, что это за высокопарная болтовня? Пафосная и путаная?» А мальчик, со свойственным юности высокомерием, отвечает своим таинственным, сдержанно-веселым, озорным взглядом: «Послушай, та, которой я пишу, поймет. Сегодня я ей ближе, чем ты. Слово всегда запутано, слова вообще сбивают с толку. Но благодаря слову становится ясно, за хорошими словами возникает ясность». Он склоняет светлый лоб и сосредоточенно пишет дальше.

Внезапно он вскакивает, отходит на пару шагов от письменного стола и останавливается посреди комнаты. Он раскидывает руки, как будто хочет объ

ять что-то. Но оказывается, он просто потягивается, словно только что пробудился ото сна. Вокруг него был номер, маленький, сумрачный гостиничный номер. На стене в светлой деревянной раме висел небольшой портрет, изображающий даму и вставшую на дыбы лошадь. И кровать стояла, молчаливо громоздясь ввысь, – чего она только не повидала? Снаружи в коридоре болтали горничные. И легкий, незнакомый аромат веял через окно, – какие только цветы ни растут на юге! Лица, расплываясь, глядели с письменного стола. А тот, что стоял в сторонке у кровати, смотрел так трогательно серьезно и собранно. Был ли это ребенок? Мальчик? А может быть, юноша? Но его украсили черным ожерельем. И начатое письмо лежало – белый лист, на котором слова выстраивались по-детски крупно и доверчиво.

А снаружи был незнакомый южный город, разогретый под вечер и шелестящий своими фонтанами, а за ним начиналось море.

Руки его опустились. Он стоял худенький, с опущенными руками – стройный и строгий. Так он выглядел, как кроткий молодой воин, – его лик белел в сумерках над чернотой костюма – как часовой, который охраняет нечто священное, часовой в этой чужой комнате. Он выглядел как танцор, который еще раз напряг свое тело, собрался, прежде чем торжественно высвободить его в танце – в большом танце через эти незнакомые комнаты, незнакомые моря, через этот незнакомый мир.

 

1.

 

Андреас Магнус еще жил в доме своего отца, когда однажды ночью ему приснился сон. Он был столь болезнен, причинял такую страшную боль, что Андреас, пробудившись, обнаружил свою подушку промокшей от слез.

Сон начинался в маленькой полутемной каморке, сверху донизу заполненной крестами и свечами, и всякой церковной утварью из серебра и воска. За прилавком стояла продавщица, едва заметная среди множества теней, с необычной прической – волосами, равномерно разделенными ленточками или стянутыми в отдельные пучки – и с чудным взглядом цвета зеленой воды, откуда-то снизу. Андреас выторговал у нее за последние деньги черные четки. Они стоили очень дорого – несоразмерно дорого, как ему показалось. Его карманы оказались совсем пусты. Ему на самом деле было нелегко выложить последнюю наличность этой даме за прилавком. Но она с улыбкой ангела взяла деньги, ловко спрятала их в черной кожаной сумочке, предназначив их, вероятно, для благотворительной цели. Он собрался покинуть лавку, и она тихо сказала ему на прощание: «Храни вас Господь», – так говорят детям, отправляющимся в дальний путь.

 

Внутри каморки пахло ладаном и теснотой. Он заметил это лишь сейчас. Здесь, снаружи, воздух был так ясен и чист. По всей видимости, Андреас находился на холме, возвышавшемся над большим городом. Но он не узнавал города, который бесформенно расплывался в темноте, как талая вода у его ног. За ним, чуть выше, поблескивала в ночи церковь – белая, с большими сводами. Андреас прошел чуть дальше, держа четки в руке. Как бегущий ручей, расстилалась перед ним белая дорога, ведущая под гору к городу, который гудел и шелестел вдали. На ходу он два раза обернул четки вокруг руки – какой прохладой скользнули по коже жемчужины! Не зря они оказались столь дороги. Внезапно он задался вопросом, а не могла ли продавщица с ленточками в волосах оказаться ангелом – ангелом с кротким и таинственным взглядом, – одним из тех, кто обычно музицирует рядом с Мадонной? Андреас считал это не таким уж и невозможным, что ангел смахнул с прилавка и проворно спрятал его деньги в черной сумочке. Чего только не могло случиться вблизи такой белой церкви? Какое чудо можно исключить, – задастся вопросом путник, – над этим городом?

На обочине сидела женщина. Андреас заметил ее издалека. Она сидела так, словно устало расположилась у воды, и тихо, ни о чем не думая, глядела на волны, бегущие мимо. Но стоило ему только остановиться рядом, как он тотчас же узнал ее. Она сидела в застывших и в тоже время любовно оправленных складках своего темного одеяния, как среди чистого золота и драгоценных камней. И в то же время она была серой и обыкновенной – незаметной, как старушка на дороге. Меж черной материи платья ее руки висели так устало, как будто они целый день дарили милосердие и ко многому прикасались.

Конечно. Андреас узнал ее. Но он не решался, даже про себя, назвать ее имя. Все слова, которые должны были именовать ее, которые выдумали для нее богомольцы, казались ему слишком ничтожными и в то же время слишком высокопарными для ее нежнейшей очаровательности. Он хотел придумать ей новое имя, новую формулу ее святости, самый кроткий звук, но ему ничего не приходило в голову.

Так он стоял перед ней, но поскольку у него не было слов, чтобы выразить свое преклонение, он протянул ей четки, купленные на последние деньги.