Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

В то время, как беззвучный разговор ангелов вокруг него вознесся до небесного хорового пения, спящий потерял чувства.

***

Когда яркий утренний свет залил его комнату, он уже сидел за столом, склонившись над письмом. Он писал перед отъездом Урсуле Бишоф. Письмо гласило:

«Когда я вернусь, моя дорогая Урсула, я тебе все расскажу, а я когда-нибудь обязательно вернусь. Но в ближайшее время мне еще предстоит много путешествий и поездок. Отсюда я поеду на юг, а потом – через море. Я хочу увидеть весь мир, весь пестрый земной шар. Я хочу бороздить океан, из которого все произошло, и посмотреть Америку, где все сводится к эксплуатации. Я хочу увидеть все: все деревья и человеческие лица. Когда я потом вернусь домой, то, вероятно, смогу писать красивые картины, с которых будут веять радость и печаль. Но я не думаю, что будущее за картинами. Не за картинами и не за книгами. Я не люблю заглядывать в будущее, будущее меня не касается. Но если меня когда-нибудь заставят сделать это, то я мрачно смотрю на то, что касается искусства и его права на жизнь в ближайшие десятилетия. Я мрачно смотрю также на то, что касается большой и искренней мечты о нравственно свободном, глубокомысленно-светлом гуманизме, о котором мечтают наши лучшие представители. Смятение нашего времени велико и сильно, может быть, ни одна эпоха так серьезно не осознавала свое смятение, свое течение «куда-занесет», как наша. К чему нас это приведет, этот великий танец, мы догадываемся меньше всего. Боюсь, что никак не к духовно-человеческой общности, и уж не к идеальной республике. Мы не имеем права знать о том, чем закончится это смятение. Быть может, огромной пропастью, апокалипсисом, новой войной, самоубийством человечества. Но чем больше и сильнее смятение, тем радостнее потом спокойствие. Движение заключается в созревании к покою. Жизнь – это созревание к смерти. Неужели мы – бесцельные танцоры, если мы празднуем жизнь как благочестивый праздник и не задумываемся о том, как прийти к доброму, правильному, порядочному? И да простят нас, ведь в эти дни совсем не легко служить какому-то порядку. Ведь и праздник не обязательно должен быть чем-то легкомысленным, легким, бездумным. Что является смыслом такого праздника, мы навсегда сохраним в нашем сердце. Это, как мне кажется, не веселый, легкомысленный праздник и детская забава, а, скорее, серьезная игра, благочестивое приключение.

Дорогая Урсула, моя любимая невеста! Я пишу тебе много слов, но ты, наверное, сама все это знаешь лучше. Просто я почувствовал, что мне нужно тебе об этом сказать. Теперь ты некоторое время ничего не будешь слышать обо мне. Все деревья шелестят для меня, все моря ждут меня. Люди, с которыми я скоро увижусь, сидят в своих домах. Человеческое тело прекрасно в любом краю. Я люблю человеческое тело...»

Он поднял глаза на фотографию, стоявшую перед ним, на фотографию Урсулы и ее отца. Отец смотрел, как он пишет, теплыми и понимающими

глазами. И женский взгляд Урсулы упал на него, погладил его так, что стало приятно.

Он отбросил перо и вскочил. Там, на юге, он допишет до конца.

Теперь надо собираться ехать дальше.

7.

Он вышел на улицу. Там уже стояла машина, загруженная его чемоданами. Портье в зеленом фартуке потирал руки – неужели он получил так много чаевых, что был повод потирать руки? Из своей ложи махал разговорчивый консьерж, крича: «Au revoir, Monsieur – au revoir»1 – радостно, с веселым, хотя и увядшим лицом. Неожиданно оказалось, что светленькая горничная – из Эльзаса. Она бегло заговорила по-немецки. «Немецкие господа все такие приветливые», – сказала она мечтательно и кивнула.

Шофер высунул ему навстречу лицо с черными висящими усами и смешными выразительными миндалевидными глазами. Неужели дама изложи не помашет ему своим белым кружевным платочком?

Андреас сел в машину. Несколько зажато он сидел между многочисленными чемоданами, и сумка – к чему отрицать? – больно впивалась в лодыжку. Но как быстро ехал автомобиль, несмотря на то, что был загружен! Узкая машина, светло-серый ловко скроенный кузов. Толковый водитель с висящими усами, китайский тип. Некогда, вероятно, спекулировал на бирже, потом, разумеется, полностью обнищал, но, несмотря на несчастье, веселый, даже озорной и вовсе не угрюмый или недовольный. Как он мчался!

1 До свидания, месье, до свидания (фр.)

Улицы проносились мимо. Откуда-то шли солдаты, целая колонна. Шли студенты в зеленых, как трава, шапках, говорили по-немецки – это было слышно. Мальчик играл в мяч, сам с собой. Мальчик в голубых штанишках, с длинными тощими ножками, с челкой почти до глаз. Любил ли его кто-то за всю его короткую мальчишескую жизнь больше и горячее, чем в эту пьянящую секунду, когда Андреас проезжал мимо?!

Андреас снял шляпу. Ветер завладел его волосами и растрепал их. Лицо Андреаса стало как у бегуна, который устремился по лужайке к большому лесу немного искажено от ветра, глаза прищурены, ветер в волосах и оцепенелая улыбка у рта.

Это было дневное небо, которое уже наливалось синевой над зеленью и фруктами рынка. Это был воздух, ветер, который несся навстречу. Куда бежать? Где все это закончится? Где он окажется в конце, и как это будет?

Андреас в несущейся машине, зажатый между своими чемоданами, неожиданно сложил ладони. Но его благочестие превращалось для него в новую формулу, в таинственную мысль, которая звучала: я верую в этот мир. Он сам почти не понимал, что имел в виду и как пришел к этому. Но это далось нелегко.

С развевающимися волосами и сложенными ладонями его образ проносился мимо людей. Они смотрели ему вслед, для них он был молящимся бегуном.

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1      13

Глава 2      47

Глава 3      99

Глава 4      141

Глава 5      173

Клаус Манн

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ТАНЕЦ

Перевод – И. Храмов

Редактор – Е. Кадабцова

Корректор – С. Верещагина

Дизайн – Т. Матыцина