Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

отбрасываемый люстрами. Вокруг него пританцовывала карлица, шепелявившая восторженно, и вела себя как чертик, выскочивший из табакерки. Русские дамы, с потекшей по лицу тушью, хлопали в ладоши, склонившись вперед так, что застежки на их шелковых платьях открылись, да и сами они, похоже, впали в маразм. Крик испанцев превратился в охваченный энтузиазмом яростный вой. Японцы со смешными мышиными гримасами попискивали среди всего этого, венки наслаждались происходящим, закутавшись в серпантин, в полном восторге, очарованные бесчинством, но среди всего выделялись голоса тех норвежских дам, которые одержимо щебетали по-птичьи, исполняя безмозгло-радостную песнь жаворонка. Лишь американец в одиночестве по-прежнему галопировал на своем звенящем коне, удивленный, что на него вдруг все перестали обращать внимание. Одна из одиноких дам, используя его заброшенность, обратилась к нему с деловым предложением. «Ecoutez, monsieur»5, – произнесла она быстро, после чего тут же потребовала от него сто франков.

1 Дитя века (фр.)

2 Дамы и господа, вот дитя века! (фр.)

3 Вот дитя века (фр.)

4 Да здравствует дитя! Да здравствует наше дитя века! (фр.)

5 Послушайте, месье (фр.)

 

Велосипедист крутил ногами на стене. Над туалетом непристойно осклабилась дама. Оркестры во всех залах разом грянули туш, а все художники, литераторы, модельеры и актеры, все кокотки и рукодельницы ликовали на языке, который был родным лишь для немногих из них. Они воздавали почти бессмысленную хвалу тому, кого не знали. «Vive enfant du siecle!» Даже Андреас замер во время танца в руках своей болтливой венки. Она бестактно трепалась о нем, говорила, что у нее такое чувство, как будто она переживает исторический момент, хотя это всего-навсего карнавальные проказы, интернациональные шутки богемы. Она даже перестала замечать, что ведет того, на кого «сразу же обратила внимание». В этот миг он едва сдерживал слезы.

Одна из высоких англичанок привстала сзади Нильса на цыпочки и прижала ему волосы огромным розовым венком, который, по-видимому, поспешно доставили ей из ближайшего цветочного магазина. «Oh, wonderful, wonderful!»1– шептала тощая подруга и трясла головой от охвативших ее чувств.

Тут Нильс спрыгнул со своего трончика вниз. Утомленный смехом и суматохой, он прижался к одному из толстых господ, а дамы окружили его надушенной толпой. «Ah, quelle beaute! Quelle belle jeunesse!»2 – шептали они вокруг него, и торговец картинами, который устроил весь этот шум, трепал его за волосы.

1 О, чудесно, чудесно! (англ.)

2 О, какая красота, какая прекрасная юность! (фр.)

 

Но Нильс, отбиваясь от него, наконец нашелся, что сказать. Смеясь, он откинул со лба прядь и, пытаясь улизнуть сквозь толпу, крикнул им всем звонким голосом: «Вы с ума сошли!!» – и исчез.

 

***

 

Это был «Кло-Кло-Кло» – фестиваль искусств, самое экстравагантное место встречи необузданной международной публики богемного толка, это был блестящий бал интеллигенции и одновременно жизнерадостного общества. Тот, кто не побывал на нем, должен был сожалеть об этом. Его анонсировали безумно смешной рекламой, но пышностью своего буйного веселья он наяву превзошел все ожидания. Весь бомонд был здесь. Поглядывали на великих художников, кутивших в углу со злопыхательскими лицами. Популярный поэт танцевал с кучерявой негритянкой. Американец катался на карусели, а венки пребывали в восторге. Нашли карлицу, которая пела шансон, а богатая англичанка украсила розами «l’enfantdusiecle».

Что еще было? Что произошло в дальнейшем? Сенсация за сенсацией. Боксер, чей портрете широкими скулами выделялся на фоне черного бархатного полотна, благосклонно явился собственной персоной, пожал руки всему бомонду, и его в ответ радостно приветствовали. Знаменитая певица исполняла где-то искусные мотивы, в то время как пара танцоров в котелках и с накладными носами исполняла степ в соседнем зале. Запахи концентрировались, на лестнице уже лежали парочки, тесно сплетясь в объятиях. Посреди толчеи венская рукодельница обмахивала своего бледного кавалера черными страусовыми перьями. Карлица перемещалась по всем залам – кокетливый горбатый демон в золотистом платье-кольчуге.

И тут поднялась новая суматоха. В эпицентре ее вновь оказался светленький паренек со звонким голосом, которым они только что восторгались, не зная почему. По-видимому, ему везде надо было быть.

Началось с перебранки. Парочка – блондинчики длинная индейская дама – общалась чуть энергичнее обычного. Сначала это не бросалось в глаза. «Я туда больше не пойду! – кричал мальчик, – я не хочу больше на эти омерзительные тренировки! Я сегодня весь день разбит! Мое тело слишком хорошо для всего этого!» – воскликнул он и гневно рассмеялся. Но длинноногая парировала: «Для чего хорошо твое тело?! Ты – слабак, вот в чем все дело! Это я тебе говорю здесь, в присутствии всех: я вышвырну тебя из дома, если ты больше не хочешь работать в цирке!» «Ого!» – сказал он и вздернул нос. Не стесняясь в выражениях, они начали ругаться. Окружающие смеялись, вокруг них уже собралась группа зевак. «Для чего хорошо твое тело?» – вновь и вновь выкрикивала женщина, и перья покачивались над ее покрасневшим лицом. «Ты вообще знаешь, почему они сейчас поднимали тебя? Ты – подстилка для всего Парижа!!» – взвыла она, словно в триумфе, ему в лицо. Ее глаза, ставшие искрящимися словно кремни от бешеного легкомыслия и дрожащей жажды схватки, встретились с его – более светлыми, блестящими. А маленькие француженки подсмеивались над ней: «Ah, les allemands – ils disputent»1 – и показывали на нее пальцем.

1 Ах, эти немцы - они спорят (фр.)

Не успел никто оглянуться, как парочка, сцепившись в клубок, покатилась по ковру. Как они били друг друга! Внизу оказывался то один, то другой. Вот женщина лежала на нем во весь ее рост, вцепившись ему в волосы и колотя его головой об пол. «Для чего хорошо твое тело?» – орала она ему в лицо. А он, озверев от боли и ярости, ревел ей недвижными губами в ответ. Всеобщее удовольствие, с которым поначалу все наблюдали за забавной борьбой, сменилось беспокойством. Послышались призывные крики к официантам, которым пора было бы уже разнять парочку, истекающую кровью. «Garqon! Vite, vite, garqon!»1 – закричали бедные кокотки. Остальные наоборот хотели большего, аплодировали и топали, в то время, как журналисты уже выхватили свои блокноты, почуяв чрезвычайное происшествие. Теперь уже мальчик стоял на ней коленями, а она лежала на полу, и он прижимал ее плечи коленями. Ее счастье, что он не разбил ей лицо кулаком, а ведь тот, кто был сверху, имел такое право. «Ты меня соблазнила! – выл он, сидя на ней. Кровь стекала