Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

юмористических изданий, всяческими бесстыдными карикатурами и надписями на всевозможных языках, беспорядочно прикрепленными кнопками. Около невероятно большого по разхмеру указателя к туалету на ищущих со стены непристойно осклабилась грубо нарисованная танцовщица. Велосипедисты крутили педали на огромной спортивной рекламе, а портрет знаменитого боксера выделялся широкими скулами на фоне черного бархатного полотна. В каждом помещении пронзительно играл свой оркестр, причем бессмысленные инструментальные мелодии смешивались между собой до полного хаоса. В то время, как одна вздыхала в печальном танго, другая наяривала по-негритянски одержимый марш. В следующем зале пела свой единственный шлягер опрятная крошечная карлица, окруженная смеющейся публикой. Мало того, что она не вышла ростом, так она еще и шепелявила, а все подхватывали припев ее песни, грубо передразнивая ее, чему она, казалось, только была рада. «Sur les coteaux...»1– ликовали они, и веселая уродина скакала среди них. Из маленькой ложи русская кокотка, по-видимому вдрызг пьяная, внезапно заорала свой шлягер, надеясь, что карлица внизу подхватит его. Она воздевала руки вверх и кричала из-под красной шляпки с перьями, сотрясая огромной грудью: «Je cherche aprиs Titine, Titine, ma cousine...»2

Все языки мира смешались здесь. Французский едва ли преобладал. Молодые испанцы грубо жестикулировали в пестрых костюмах, пугающе раскатывали свое «р» и насупливали брови. Русские дамы, толстые и обильно накрашенные, много танцевали вместе, несмотря на то, что при их полноте они едва могли обхватить друг друга, и выглядели исключительно глупо в своем диком стремлении расслабиться, которое столь редко охватывало эти вялые создания. Бурлило веселье маленьких скандинавок, которые уверяли своих кавалеров на жутком французском, что они уже совсем пьяны – просто совершенно. Пока японские художники ворчали на своем языке или сидели рядом преисполненные серьезности, огромные негры, втиснутые в свои фраки так, что их становилось жалко, держали в своих ручищах худых парижских кокоток. Тяжелый седой господин в смокинге, что напротив, был американским миллиардером, и у него в ногах как раз валялись четыре или пять русских или француженок. Две престарелые англичанки, прохаживающиеся в толпе с лорнетами у глаз и в необычных шелковых костюмах, привлекали немало внимания, им вслед отпускались едкие шуточки. «Les Amйricaines, les Amйricaines»3, – хихикали им вслед и рассказывали о них истории. А как развлекались господа из Вены! Они были почти полностью обмотаны серпантином и хватались за животы от смеха. «Нет! – кричали они вновь и вновь, – как великолепно, как великолепно» – и давились от смеха.

 

1 На холмах... (фр.)

2 Я ищу ТитинуТитину – мою кузину... (фр.)

3 Американки, американки (фр.)

 

Немецкие литераторы сидели в углу и ругали между собой свою родину, находящуюся под угрозой, и которой никто не желал большего зла, чем они. «Пусть мне кто-нибудь скажет, что хорошего в этой стране, – кричал один, тощий, черный, в очках с роговой оправой. – Кому это нужно? Зачем? Бестолковый нарушитель спокойствия». Толстый, оптимистично настроенный, масляно выразил свое сомнение: «Да, но Гельдерлин, вы забываете Гельдерлина и Штифтера...», на что критично настроенный только зло и раздосадовано махнул рукой. «Литература, литература...» – кисло протянул он, и остальные за своими бокалами с шампанским согласно закивали.

Меж тем модель из Польши вскочила на покрытый белой скатертью стол. Она размахивала маленькой рюмкой ликера и без какого бы то ни было повода выкрикивала в зал «Марсельезу». «Allons, enfants...»1Только немецкие литераторы подпевали каркающими немузыкальными голосами, кивая в такт большими очками в роговых оправах, как ночные птицы.

1 Вперед, сыны... (фр.)

 

Еврейский торговец картинами из Берлина заговорил с Гертой, Нильсом и Андреасом. «Три грации!» – воскликнул он с типичным акцентом, обливаясь потом в своем красном костюме. Но Хольстрем, которая совершенно не трудилась говорить по-немецки, ответила ему что-то невразумительное по-норвежски. Он, однако, с самого начала как-то больше сориентировался на Нильса, которого все порывался ущипнуть за щеку.

Скоро все затерялись в толпе. Но натянутость отношений между Нильсом и Хольстрем постоянно ощущалась. Андреас не понимал, почему. Сейчас вокруг скульпторши выплясывала группа норвежских дамочек, которые посыпали ее конфетти и пестрыми матерчатыми цветами. Она должна была одновременно отбиваться ото всех и, стоя посредине, воинственно размахивала своим индейским оружием. Одна венская художница пригласила Андреаса, который безвольно разрешил вести себя в танце. «Я сразу тебя заметила», – сказала она и, задумавшись, мечтательно налегла на него своим сильно надушенным корпусом. Она, оказывается, была здесь по поручению большого модного журнала и в служебном рвении время от времени старательно делала в своем блокноте в красной шелковой обложке беглые зарисовки костюмов. «Здесь празднует вся Европа», – сказала она и еще сильнее прижала партнера к себе. В танце они задели одного несдержанного испанца, который стал театрально ругаться им вслед.

В одном зале даже была установлена карусель. Со множеством маленьких белых лошадок, серебристая, она кружилась и позванивала. Вцепившись в холки лошадок, под оглушительный визг, все дамы демонстрировали свои прекрасно сложенные шелковые ножки. Но на одной из лошадок можно было заметить седовласого американца, который галопировал на ней под всеобщий смех, – такой смешной сказочный князь. По углам зала и там, где потише, ходили прилично одетые молодые люди, предлагавшие всем солидно выглядевшим господам непристойные фотографии в открытых конвертах. «Tres cochon»1, – шептали они, предлагая, – «indeed»2, – добавляли тихо, потому что по их убеждению все иностранцы были англичанами или американцами, – «tres cochon». Здесь же сидели поодиночке дамы, прилежно склонившиеся над своими зеркальцами с помадой, тенями и пудреницами.

1 Настоящие свиньи (фр.)

2 Точно (англ.)

 

В одном из главных залов неожиданно начался переполох. Над толпой показалось детское лицо – кого-то триумфально подняли. Крик становился все отчетливей, пробивал себе путь, принимал очертания. Мощный торговец картинами из Берлина усадил Нильса на стул, подхватил его вместе с другим подвыпившим художником, и теперь они вдвоем несли его над собой, совершенно смущенного. «L’enfant du siecle1, – выкрикивали они с посиневшими лицами. – Messieurs, Mesdames, voile l’enfant du siecle!!»2И хотя никто не мог взять в толк, что имелось в виду, никто не понимал этого бессмысленного восхваления мальчика двумя толстыми господами – все равно все кричали, заразившиеся и наэлектризованные. «L’enfant du siecle voile3, – неслось по всем залам. Vive l’enfant! Vive notre enfant du siecle»4. Нильс, поддерживаемый множеством рук на своем стуле, смеялся как пьяный, не понимая, что происходит. Его галстук развязался, хманишка расстегнулась, в его всклокоченных волосах играл яркий свет,