Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

лежал как вода у их ног. Из дымки, белесо окутывавшей его, поднимался мощно растекающийся шум. Изредка отдельные звуки выделялись из хаотического таинственного жужжания целого. Автомобильный гудок воззвал к ним как неожиданный и пугающий вопрос – не человеческий ли это был голос? Порыв ветра выхватил его и донес до прислушивавшихся именно этот звук из всеобщего хора.

Герта Хольстрем смотрела светлыми глазами, и по этому взгляду нельзя было определить, трогает ли ее жизнь миллионов, глухо жужжащая у ног. В ее взгляде светилось твердое, радостное легкомыслие – гордое легкомыслие – новое легкомыслие. Теми руками, которыми она умела делать веселые фигурки зверей, она держала сейчас свой шелковый платок, который обрамлял ее лицо и был обернут вокруг шеи. Над цепкими руками был виден ее плотно сжатый рот. Нильс стоял серьезный, очень серьезный и трогательно собранный рядом с ней, и в его взгляде на этот город, который вовсе не был его родиной, тоже не было вопроса, не было пытливости и поиска, но в его светлой ясности проглядывала легкая тоска, далекая необъяснимая печаль. Что это было? Откуда взялась эта необъяснимая боль? Нет, не от мыслей, конечно, не от мыслей. Она должна была быть куда глубже.

Андреас, стоя рядом, спросил его тихо, потупив взор: «Тебе нравится этот город? Ты чувствуешь себя здесь дома?» Он хотел вложить в этот вопрос что-то совершенно иное, что не мог выразить иначе. Но Нильс повернулся к нему, как будто он вообще не понял смысла этих слов. Он посмотрел на него в упор, почти с упреком, как будто спросивший насмехался над ним. Взгляд Андреаса соскользнул с этого лица, где не было никакой зацепки, и взгляд был непонимающим, простым и таинственным в своей жалобе.

Герта Хольстрем вдруг начала высчитывать, сколько она уже живет в этом городе – в Париже. Уже два с половиной года. Но в скором времени она собиралась в Америку.

Андреас сообщил, что теперь ему нужно идти, и они договорились увидеться вечером. Был художественный праздник, и решили встретиться на нем. «Значит, в девять часов у портала!». Андреас уже спустился по винтовой лестнице, так, что был виден по грудь. «До вечера!» – прокричала Герта Хольстрем вдогонку и помахала своей большой рукой, из-за чего отпущенный с одной стороны платок затрепетал на ветру. Но Нильс уже смотрел на город и не обращал внимания на того, который исчез, словно провалился в люк.

Андреас увидел его еще в последнее мгновение, выпрямившимся, опершим руки о перила. Тот стоял так, каким он привык его видеть: в голубых штанах и расстегнутой рубахе. Его рот был приоткрыт, казалось, что он пьет воздух, словно вино.

Затем темнота лестницы поглотила Андреаса.

 

2.

 

Он прошел еще пару улиц, не разбирая пути. Дорога становилась все уже. Но он не обращал внимания на крутой подъем, пока в какой-то момент стало некуда идти. Сейчас он, по-видимому, достиг высшей точки города, и дальше идти было некуда. Он стоял на покатой лужайке, наполовину покрытой хламом и камнями. Здесь сидели пожилые люди, толстые няньки с барахтающимися детьми. Наверное, они грелись здесь, когда светило солнце, и до сих пор сидели на скудной зелени среди камней, глядя на город, не желая вставать, хотя солнце уже зашло.

За покатой лужайкой виднелась церковь, большая с широкими сводами и белыми куполами. Она выглядела только что построенной, совсем недавно открытой – похожая на мечеть, круглая и широкая. Андреас стоял рядом со страхом в сердце. Белая церковь над городом!

Где-то здесь должна быть небольшая лавка, пахнущая ладаном и наполненная церковной утварью. Он почти не удивился, когда обнаружил ее. Спокойно встретил чудной мечтательный взгляд девушки-продавщицы: цвета голубой воды, идущий откуда-то снизу. Она производила впечатление глухонемой, но, несмотря на это, общение не составляло труда. Черные четки висели тесными рядами. Правда, они были дороже, чем можно было ожидать. Девушка заботливо спрятала собранные деньги в черный кошелек. «Pour les pauvres enfants»1, – бормотала она тяжелым языком. И сейчас Андреас хотя бы знал, что с избытком собранные деньги предназначались для благотворительных целей.

 

1 Для бедных детей (фр.)

 

Когда он покинул лавку, быстро стемнело. Стоял прохладный мартовский вечер. Но дорожки светились как будто изнутри. Белым серебром вели они от церкви в сторону города, в котором уже начали зажигаться первые огоньки.

Обернув четки вокруг запястья, Андреас направился в сторону города, шум которого нарастал в бледной тиши сумерек и казался предупреждением, скорее даже требованием.

Эти весенние вечера были еще прохладны. Даже луна мерзла, испуганно скукожившись в изогнутый серп.

Андреас спешил домой, в свой небольшой отель. Нужно было переодеться к международному празднику искусств. Плотно закутавшись в свое пальто, он поспешно спускался с горы по мерцающей дорожке, которая брала свое начало у церкви и вела в город.

Когда он подъехал к бальному залу, у входа остановился еще автомобиль, за рулем которого была большая дама в кожаном пальто. Молодой человек вышел сзади нее из кабины, весьма элегантный, в шляпе-цилиндре и широкой накидке поверх фрака. В красном свете назойливо зазывающих фонарей трое поприветствовали друг друга: Герта Хольстрем, Нильс и Андреас Магнус.

Пока Хольстрем сдавала свое тяжелое пальто в гардероб, неожиданно представ длинноногим индейским вождем в пестрых перьях, Нильс, зажав трость подмышкой, приветствовал знакомых в шубах, снующих вокруг со смешно торчащими кудрями Пьеро. Нильс махал проходящим мимо и смеялся. Над сужающимся воротником фрака его светлое лицо выглядело как у веселого ангелочка в стиле барокко.

Втроем они прошли вниз по коридору, ведущему в парадные залы: Герта посередине, Нильс по левую, а Андреас по правую руку.

Вдоль стен коридора располагались подставки, в которых терпко дымились дешевые благовония. Стены были пестро разрисованы, как кулисы в оперетте. Трое медленно приближались по красным ковровым дорожкам к залам.

Их встретил аромат, людской гвалт и звуки джаза.

 

3.

 

Это был «Кло-Кло-Кло» – фестиваль искусств, самое экстравагантное место встречи необузданной международной публики богемного толка, это был блестящий бал интеллигенции и одновременно жизнерадостного общества.

Здесь было весело, можно было умереть со смеху. Здесь Европа, «сливки» всего мира устраивали сверкающее, уморительное, потешное празднество.

Троица рука об руку шла через залы. В середине – бледнолицый индеец, на голове которого гордо покачивались красно-желтые перья, справа и слева – мальчики во фраках. Они пробирались между танцующими, протискивались мимо столов, за которыми горланили песни над бокалами с шампанским.

Стены были покрыты пестрыми рекламными картинками, с вырезками из