Рассказы - Георгий Райчев

Рассказы

ВОЛЧОНОК

Фракийская равнина простирается к югу от гор. Лишь кое-где, как букеты, зеленеют на ней сохранившиеся рощицы. Весной они не выделяются среди зелени нив, но летом привлекают и ласкают глаз, как настоящие оазисы, посреди желтого, словно песчаная пустыня, моря колосящихся нив.

Там, в этих зеленых оазисах, летом спасаются от жары и люди, и животные, и птицы. Там цветут яркие цветы, летают пестрые бабочки, а птицы выкармливают птенцов.

В двух часах пути отсюда, параллельно горам, протянулась длинная зеленая лента, которая поворачивает на юго-восток и исчезает где-то вдали. Это несет свои воды река Сузлийка. Вода и зелень заключили союз навеки: зелень защищает воду от знойного солнца, а вода поит жаждущие влаги корни деревьев.

Таковы эти места теперь, а когда-то вместо скудной зелени здесь шумели дремучие леса. Лозы дикого винограда обвивались, как змеи, вокруг стволов могучих дубов, достигали ветвей, и их зеленые листья отражались в тихих водах реки. Эти леса называли асмалык — от турецкого слова асма, что значит виноградная лоза. На широких полянах росли высокие травы, в которых укрывались звери, а по весне высиживали птенцов лысухи и дикие утки.

К югу простирались поля, пересеченные более редкими невысокими лесами. Там раскинулись поместья турецких беев и маленькие христианские деревушки с низенькими глинобитными домиками, огороженными плетнем дворами и загонами для скота. Невелики были пастбища, зато стада — многочисленны. По ночам равнина оглашалась звоном бубенцов и лаем лохматых сторожевых собак.

И люди тогда были другими — высокими, статными, неторопливыми. Зимой и летом головным убором им служили черные бараньи шапки. В своих сильных руках они держали толстые палки, целиком вырезанные из корней кизила с шаром на толстом конце и с железным крюком, вставленным в тонкий конец. А широкую верхнюю одежду, защищавшую их весной и летом от дождей, осенью и зимой от ветра и снежных бурь, они обычно носили с собой, перекинув через левое плечо. Платье их шилось из грубого черного домотканого сукна. На ногах у них были постолы и белые онучи, перевязанные черными веревками из козьей шерсти. Но самым примечательным в их одежде был широкий кожаный пояс, который одевался поверх красного кушака, — теперь такие пояса можно увидеть лишь в лавках старьевщиков да в музеях старины. В пяти отделениях этого пояса, украшенных желтыми медными пуговицами и расположенных одно над другим, лежало все, что могло потребоваться им и днем, и ночью. В двух самых нижних лежали пастушеские принадлежности и огниво для трута; повыше — блестели пять колен кавала[1], заткнутого орлиным пером; в четвертом отделении торчал широкий стальной кинжал, а в самом верхнем — посеребренная ручка двухцветного кремневого пистоля. С левого плеча к бедру спускалась продолговатая сумка из цельной дубленой кожи козленка, с костяными украшениями и длинной бахромой с нанизанными на нее синими, желтыми и красными бусинами.

Вот как выглядели эти люди. Издалека они походили на воинов, закованных в броню. Наверное, поэтому-то так тяжела была их поступь. Нетороплива и тяжеловесна была их речь, суровы и неподвижны — лица. Но всего тяжелей был их холодный, неприязненный взгляд из-под нависших бровей. Лишь песня кавала звучала тихо и нежно, да упоительно звенели бубенцы пасущихся стад, да оглушительно гремели выстрелы из двуствольного кремневого пистоля.

По эту сторону реки лежали села, поместья беев, нивы, поля — здесь хозяином был человек. А по ту сторону шумел зеленый лес, в котором летали бабочки, пели птицы, цвели цветы — там властвовал волк и его верная подруга — волчица, подчас гораздо более дерзкая и опасная, чем сам волк, потому что на ней лежала тяжелая ответственность создать и сохранить род.

Однажды прохладным утром, в первые дни марта, к реке откуда-то прибежала волчица, потная и усталая. Лапы ее были в грязи, а острая морда до самых ушей была вымазана свернувшейся кровью. Она вошла в холодную воду и с жадностью принялась лакать, потом вылезла на берег и улеглась на брюхо в мягкой траве.

Бока ее все еще подрагивали от усталости. Она положила голову на передние лапы, застонала, зажмурилась. Потом открыла глаза, слизала с себя грязь, и кровь, легко поднялась на упругие, как стальные пружины, лапы и навострила уши. Не выслеживает ли ее чей-нибудь скрытый глаз, не послышатся ли коварные вражьи шаги? Она готова была биться насмерть, нападать, убивать… Но лес был глух и спокоен. Лишь тихонько поскрипывали ветки дуба да высоко на дереве щебетала рано проснувшаяся птичка. Но вот она взмахнула крыльями и исчезла. Вокруг стало еще безмолвней.

Волчица успокоилась. Она опустила хвост, наклонила голову, обошла огромный ствол дуба, обнюхивая землю, и остановилась с солнечной стороны между двумя корнями. Они далеко выдавались из земли, толстые и черные; их основания сходились в одной точке, расклонялись оттуда и образовывали что-то вроде навеса с глубоким пространством под ним. Волчица стала между двумя корнями, поковыряла землю, обнюхала ее, огляделась и ловко начала рыть обеими передними лапами. Она рыла землю, останавливалась, прислушивалась и продолжала с удвоенным усердием.

Вскоре между корнями под стволом дерева образовалась широкая яма, которая поглотила волчицу до половины. Вырытая земля окружала логовище и служила своего рода защитным валом против вражеских глаз, против дождя и ветра. К полудню логовище было готово — выстлано сухими дубовыми листьями и мягкой травой, нарванной с поляны. Волчица забралась внутрь, долго укладывалась, наконец, свернулась и легла, загородив своей головой вход в логово. Похоже было, что она готовится залечь здесь надолго. Время от времени она словно стонала и обнюхивала свои бока и брюхо; глаза ее то смежались, как от тяжелой усталости, то расширялись и горели таинственным пламенем страха и страдания.

К заходу солнца стоны перешли в подавленный скулеж и глухой вой.

Так прошла вся ночь. А на утро между ее лапами копошились шесть маленьких живых мохнатых шариков. Она лежала по-прежнему свернувшись клубком и, нежно ворча, поворачивала, облизывала своих маленьких слепых детенышей и прилаживала их к своим раздувшимся от молока соскам.

В эту ночь волчица стала матерью. Теперь на нее легла тяжелая забота о шести хрупких существах, которые были для нее дороже жизни, дороже всего на свете. Она ничего бы не испугалась, никого бы не пожалела, чтобы защитить и накормить их.

Днем