Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Томас Вулф

Собрание сочинений в пяти томах

Том 2(2)

О ВРЕМЕНИ И РЕКЕ

Легенда о голоде, снедающем человека в юности

Роман

(Окончание)

Оформление художника А. Балашовой

В оформлении переплета использованы работы американского художника Эдварда Хоппера (1882–1967).

В оформлении контртитула использована работа американского фотографа Карла Ван Вехтена (1880–1964) из собрания Библиотеки Конгресса США

© Книжный Клуб Книговек, 2016

* * *

О времени и реке. Легенда о голоде, снедающем человека в юности

(Роман)

Книга четвертая. Протей: город

(окончание)

LIII

Раздался смех, тут же попавший в унисон с громкими резкими звуками мегаполиса. Студенты вскочили на ноги и начали собирать свои книги. Юджин быстро подошел к своему столу, который стоял на маленьком возвышении (всего несколько сантиметров над полом), и, усевшись за него, начал лихорадочно и неаккуратно запихивать в портфель учебники, записи и кучу контрольных работ, содержавших результаты короткого «опроса», который он дал им этим вечером.

Но он и так, не глядя, знал, каковы будут эти результаты. Мисс Файнберг напишет ему, что «Кристабель» ныла написана Китсом вместо Колриджа и что «это был своего рода эпос или поэма весьма романтической природы, такая, как это было принято в те дни». Мистер Кац в своей работе будет заверять его, что «Канун Святой Агнессы» был написан Уодсвортом вместо Китса, «и можно отметить, что в атмосфере этой поэмы есть что-то очень таинственное и странное». Мистер Гарри Фишбейн объяснит, что сонет «являлся своего рода поэзией, как правило, короткого рода; первая часть сонета называется октава» (вместо катрена!) и что «Шекспир написал несколько сонетов, и также их писали Уодсворт и Китс!».

Только Эйб, один Эйб, беспощадный, безупречный Эйб со своим скучным, серым, презрительным лицом не сделает никаких ошибок. Что касается остальных, то какая, в сущности, разница, какое это имеет значение? Смогут ли эти непонятные глупые интерпретации того, что их уши вскользь услышали от преподавателя, как-либо изменить к добру или злу искаженный хаос их жизни? Потускнеет ли в результате яркость улиц, отказавшись от яростной круговерти? Будет ли Херрик петь свои сладкие птичьи трели мистеру Шапиро, когда он каждое утро будет мчаться на свою работу в ревущем Бронкс-экспрессе? Будет ли мисс Файнберг думать о Крэшо, поглощая свой полуденный бутерброд с крем-сыром в аптеке? Будет ли мистеру Кацу важно, Уодсворт или Китс написал поэму «Безжалостная красавица», до тех пор, пока он будет «получать свою выгоду в жизни», пока он будет «добиваться своего», пока он будет «получать то, что ему причитается»? — Юджин так не думал. Он уже слышал все аргументы в пользу всей этой ерунды, и слова, которые были в них использованы, были очень хороши: «более широкое видение», «чувство большей жизни» и так далее, но недоумение этих неспокойных хриплых молодых людей по поводу того, как может пригодиться в быту знание литературы, было едва ли не больше, чем его собственное.

В конце каждой лекции, толкаясь, вскакивая, смеясь, крича и споря, студенты выплескивались на него со своих мест горячим, крикливым и настойчивым роем; снова и снова, пока Юджин, устало прислонившись к стене, смотрел на них, он испытывал такое чувство, будто он потерпел поражение, будто его переиграли.

Потому что его усталость была сродни усталости, которую испытывает человек после колоссального взрыва любви со страстной и обожаемой любовницей — позвоночник, почти сломанный, как будто прилип к его трепещущей, измученной, истощенной плоти; конечности отказываются подчиняться; пальцы дрожат; дыхание стало тяжелым, все тело медленно содрогается в состоянии томного опустошения. Но при этом, если усталость торжествующей любви приносит человеку чувство завершенности, победы и окончательности, то усталость от лекций приносила Юджину только ощущение бесплодности и отчаяния, проклятую, нескончаемую и вечно обостряющуюся усталость духа; чувство, что он уступил, сдался и безвозвратно потерял в губчатой тянущей пасти их темного, жирного, ненасытного голода, их паразитического восточного обжорства всю редкую бесценную энергию творчества. Он думал, с усталой и бессильной яростью, о великих планах и парящем экстазе надежды, о высоких амбициях, о стихах, рассказах, книгах, которыми когда-то был полон его мозг, о торжествующих криках славы, радости и триумфа, — теперь все это казалось потерянным, растраченным впустую, выброшенным неимоверно и бесплодно далеко в слепую пасть, один лишь сосущий рот без головы, темный, безмозглый, непристойный и ненасытный голод.

Когда Юджин смотрел на своих студентов, к нему возвращалось кошмарное воспоминание об огромной рыбине, которую он как-то раз поймал на большой глубине у границы Бостонской гавани; он снова чувствовал, как внезапно ожила и невероятно потяжелела наживка, извиваясь, как проворное живое существо, на конце шестиметровой лески, и как потом мокрая леска скользила сквозь пальцы резко и торжественно, когда он тащил эту огромную рыбу вверх на поверхность. Потом он вспоминал ощущения потери, ужаса и отвращения, когда увидел ее: она всплывала вверх, тяжело извиваясь в последнем неуклюжем смертельном протесте, сквозь густую, мутную, зеленоватую воду, и он увидел, что к ее мозгу присосался какой-то слепой морской ужас, мерзкое змееподобное существо сантиметров сорок или даже более в длину, безголовый, безмозглый рот, слепой, сосущий, ползучий; бессмысленная мерзость, приклеившаяся неумолимо, присосавшаяся до смерти маленьким колечком кровавой пены к черепу огромной умирающей рыбы.

Сколько раз в безумной ярости побега и жажды свободы рыба разбивала свой череп в кровавую пену о какие-нибудь острые края, может быть, о какие-нибудь кораллы в кишащих джунглях моря, Юджин не знал. Но воспоминания обо всем этом возвращались тысячу раз в отвратительных ночных видениях то ли бодрствования, то ли сна, чтобы преследовать его образом этого существа, слепого безротого ужаса, и теперь он думал о нем снова, когда к нему подошли студенты со своим сосущим избытком темных ненасытных желаний.

Их темная плоть была похожа на беспощадный прилив, который не только захлестывал и пожирал, но вытягивал своей мощной сосущей утробой все богатства земли, от которой он кормился: они всасывали как губка, притягивали как магнит. В конце каждой лекции Юджин оставался подорванным, выпотрошенным, слитым, высосанным, бесплодным; со страшным ощущением потери и поражения. Да и к тому же, в дополнение к полному истощению разума и духа, на него накатывало невероятное