Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Бог – это любовь, это всё лучшее, что есть в твоём сердце, девочка. И если любовь – Бог, то она всегда одна. Неизменно навсегда. Как когда ты первый раз вошла в храм, недоверчиво и неуклюже, но уже с верой и любовью. А потом ещё, и ещё, и ещё… И если Бог жив в твоей душе, то и любовь всё та же. Вечная. Наполняющая собой всё и всё пронизывающая.

В залитой изумрудным солнцем песочнице сидела девочка и улыбалась: всё было изумрудным. Песок, её формочки, руки даже её были изумрудными. Она то поднимала очки, то вновь опускала их, тихонечко напевая: «Как это просто! Как это просто! Быть и не быть! Как это просто!» Когда она оглянулась, услышав совсем рядом шаги, молодой человек в высоких бутсах уже поравнялся с песочницей. Девочка резко сдёрнула с себя очки с изумрудными стёклышками и посмотрела на него, закинув голову. А он на минуту закрыл собой солнце. Оно теперь ореолом блистало над его головой в струящихся рыжеватым мехом лисицы локонах. Он посмотрел на неё, улыбаясь, и протянул руку. Девочка встала, стряхнула песок с коленок и, выйдя из песочницы, взяла его за руку. И они пошли вдвоём по солнечному дворику. И девочка улыбалась. Изумрудные стёклышки её очков поблёскивали в песке, преломляясь в лучах солнца, отбрасывая солнечные зайчики.

49

Ирэн. Ник, Никита! Смотри! Куда она пошла?! Это же не он!!! Чёртова дура!

«Сейвер». Это ты дура. Ты захотела всё «лайв», вот и прошляпила. Ты не ту программу запустила. И никакой страховки нет. Поэтому она оказалась в свободном полёте. И ты можешь наслаждаться. Всё действительно живьём.

Ирэн. Это же Total Loss! Всё потеряно…

«Сейвер». А может, наоборот… Находка. Может, она что-то нашла. Кого-то…

2000–2001

Часть вторая

Я в колодце. Я на дне какой-то ямы. Я ползаю среди грязи, опавших липких листьев и будто ищу, ищу… Это лес непролазный! Скользко. Листок таит под собой что-то… Что это там, под листьями? Я разгребаю их. Под ногти набивается грязь, иголки еловые… Голова! Твоя голова… Трава прошлогодняя прилипла ко лбу. Я снимаю, снимаю её. Слизываю грязь языком. Голову Твою вылизываю. Бедная моя голова… То есть Твоя голова! Но где же Ты? Только голова? А-а-а-а, она голая! Я её всю облизала. Слизала… Тебя нет?

Март 97-го

Дворник на улице провозгласил: «Вы прекрасны! (Сам он в очках.) Ну, вы же не модель! Я вас люблю! Я вас всё время здесь вижу!» Да, какой-то человек с улицы видит меня, а С. нет. Где он всё время?

История алкоголички и русского джанки. Да-да! Я дарю вам – цитируйте, хватайте, нате-нате!!! Лидеры! Всё равно сами ничего придумать не можете. Вам всегда надо дать что-то. Как собакам-попрошайкам. «Ну расскажите нам, расскажите что-нибудь, ну хоть чуть-чуть, мы сами уж разовьём, дорасскажем-допридумываем… Да наврём просто! Только зацепочку дайте какую-нибудь…» Вот и нате!

Когда бы ни шла я подземным переходом, в толпе, или переходом – опять в толчее – в метро и даже на эскалаторе вверх или вниз, затылок в затылок, всегда, всегда я ищу Тебя. И как ненавистны мне все эти в косухах! Пугающие. Потому что – а вдруг это Ты?! В солнечном сплетении что-то начинает стягиваться, завязываться в узел… Дыхание учащённое. Мельком мысль – как я выгляжу?.. Но это всегда не Ты. И сразу всё равно – и как я выгляжу (лучше вообще быть невидимой), и в косухах эти…

Мелкий тип на Китай-городе: «Вы в метро?! Да-а-а. Не очень, конечно, это… ну…» Так бы и дала ему по башке! А чего вы не покупаете мои книги, CD, кассеты? Не ходите на наши концерты? Не даёте нам заработать! А? Сукин ты сын! Ещё пиздит чего-то, от горшка два вершка… Всё измеряется деньгами. И Ты тоже – идёшь сейчас где-то, и в руке у тебя стодолларовая, уже потная… Или Ты засунул её в паспорт, а он у Тебя во внутреннем кармане, на груди, рядом с сердцем… И сейчас Ты отдашь её за некий порошок с крошкой, желтоватого слегка цвета. После того как Ты «вмажешься» и «повисишь» где-то там – может, и на лестничной площадке, на каком-нибудь открытом до сих пор чердаке. Ты ведь настоящий москвич, старожил, знающий все закутки и тайные уголки города, – Ты направишься, скорее всего, пешком, к дому. И всё время, пока Ты будешь идти, держа руку в кармане и ощущая пакет с порошком, Ты будешь думать – где Тебе взять денег на следующий раз…

Как это люди, приходящие на наши концерты – прося автограф! – могут еще спрашивать: «А вы пишете что-нибудь?» Будто всё, что они только что слышали/видели не написано? Они, что же, думают – это не всерьёз?

Всё происходящее… Они ведь сами только что орали, визжали, аплодировали… вот, сейчас – хватают за руку, лезут прямо к лицу, хотят потрогать. Вот на ногу наступил… ой, какие цветы… что-то суют… это их стихи…

Нет, это подружки… автограф для жены всегда просят мужчины/парни – будто боятся признать, что им может нравиться моя книга… песни не стыдно признать?

Или они думают, что вот тот факт, что я на сцене не одна, снимает с меня личную ответственность? Но я ведь нашла этих людей, и Ты их тоже нашёл-привёл, и вот мы все вместе стоим и творим эту интимность, смешанную с торжеством и доводящую человека до ЧЕЛОВЕКА! Они все себя Людьми чувствуют, соучаствуя, Личностями. Это ведь о них! Они думают. Даже не думая – чувствуют, во-первых.

От них хочется убежать. Сразу после – хочется. Потому что это как-то неверно – только что с ними будто эксгумацию проводил или вскрытие, или будто ебался с ними, да! Но это было по какому-то тайному договору. Как между сеньором и вассалом.

Причём мы меняемся ролями всё время… Потом всё как будто заканчивается. Сразу после. Договор будто уже недействителен. А они продолжают лезть, приближаться вплотную – от этого страшно! Бежать, бежать хочется! И Тебе тоже – всё время хочется убежать из этой реальности в какой-то не совсем сон, но и не явь. И Ты идёшь к этим и делишься с ними собой. Да, Ты там у них проводишь эксгумацию, вскрытие себя самого! Ты ебёшься с ними, пусть и виртуально