Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

– но Ты позволяешь им увидеть Тебя в таком вот виде: со вспоротым брюхом, кишки наружу, черепная коробка наполовину сдвинута, от глаз остались одни белки, и рот открыт… Потом Тебе, наверное, хочется уйти и от них. Когда «приход» ослабевает и Ты «возвращаешься»…

Только Ты почему-то не возвращаешься ко мне сразу. Ты где-то ходишь, сидишь, ждёшь чего-то… А я всё время жду и ищу Тебя.

Пазолини 75 лет… было бы, доживи он. Ни его гомосексуализм, ни коммунизм, ни антифашизм, ни все прочие его «анти» и «измы» сами по себе не обеспечивают ему величия. Да, собственно, новое поколение, в массе своей, даже и знать об этом не будет. А будет просто смотреть на его статические мизансцены, напоминающие классическую живопись. И смотрит. И изумляется – как такое можно снимать? А где же «экшн»!? Впрочем, может, уже и не смотрит. Есть Гринуэй – он попсовей, конечно. Как будто альбомы шикарные листаешь. Всё по горизонтали проходит. А глубина?

На самом же деле даже какие-то советские фильмы привлекают именно этой медлительностью, отсутствием физических действий, но – крупным планом, лицом во весь экран, глазами, тенями, тем, что ничего не происходит. Якобы. Не мельтишит уж во всяком случае. Правда, когда это очень долго и напыщенно/заумно – раздражаешься. Хорошо бы соединить и то – движение, динамизм, и другое – раздумье, кристаллизующуюся мысль, невесомость. Но всё равно должен быть драйв.

Как это некая Фанни (Каплан?) в «НГ» назвала рецензию на наш концерт «Драйв, кайф и аромат мужчин…», имея в виду под последним строчку песни «Поедем на войну»: «…запах мужской и терпкий». Получается аромат? Воля должна получаться. Этот запах, память о нём, должны обеспечивать волю к преданности.

Сколько патологии на местном ТВ! Какие-то трупы, пьяные хари, бездомные дети, жалкие старухи, опять трупы, жуткие и беспомощные военные, дети-наркоманы, родители-воры, Черномырдин с баяном, Жириновский с пузом. Ельцин-«понимаешь», опять трупы, куски человечины… Чего пытаются достичь всей этой фантасмагорией? Это правда жизни? Да враки! Не бывает так. И в ящике, в новостях в 19:00, не должно так быть. Это какая-то болезнь. Внутренняя. Какой-то распад. Разложение.

«Долгий путь в жилище Наташи Унгехойер» – опера Хенце 71-го года. Мне нравится такое длинное название. Моё жилище мне не нравится. Потому что оно не моё. Оно несёт на себе отпечаток его хозяев, а вернее – хозяйки. Саша Кинчевская спросила – что вы здесь делаете?! Изумлённо глядя на рассаду, клубни картофеля, горшочки, горшочки, нитки-пряжу… Я?.. Я жду С.

«…Немалую часть тиража целого ряда журналов («Новый мир», «Октябрь», «Знамя» и др.) оплачивает фонд Джорджа Сороса… «Сейчас, – говорит С. Чупринин[158], – мы существуем в стилистике не нищеты, но – опрятной бедности». («Центр Плюс». Январь 1996 г.)

Собственно, эта стилистика (стиль) – суть всего советского периода. «Мы бедные, но гордые!» и есть опрятная бедность! Аккуратные заплатки, художественная штопка, перелицованное (бабушкино) пальто…

О, эта тянущаяся по пятам нить из клубка детства… Это и о теме «The Wall», и… о Иоанне IV (Грозном), и о себе самой… Почему Савицкий когда-то давным-давно в Париже сказал, что это проблема писателей из «совка». Из-за отсутствия возможности пройти психоанализ якобы. И вообще – от неумения стать взрослыми. Но это типично мужская проблема, по-моему… Тот же Хемингуэй разве всю свою взрослую жизнь не нёс какую-то странную ненависть к женщине (то есть к матери!), а Ромен Гари – наоборот. Это ведь у них из детства! А Савицкий что несёт? Джаз. То есть неангажированность, непричастность. Нечто… Он о нём рассказывает, но не переживает его… Он ему может нравиться, как пальто шик-дизайнера. Помню это его пальто – цвета… очень молочного шоколада.

Запрограммированная ошибка,

Червоточина,

Искажение в генетическом коде.

Неправильно,

Ты не оправдываешь моих надежд,

И сладкий комок спешит к горлу —

Я сама из чужих одежд.

Вот-вот крикнет мальчик: «Смотрите: голая!»

Неизбежно ощущение потерянности. Когда проходишь путь индивидуализации, становления личности и отделения себя от всего, углубления в себя… Отчуждённость. Одиночество. Но потом-то ты всё видишь-умеешь-понимаешь и можешь уже безопасно быть со всем миром? Ты и есть мир. Это технократы – покорители мира? Это у них – Я и Мир. Мир и Я…

Январь 96 г.

Наркотики дают человеку возможность дерзнуть выйти за себя. Только дерзнуть. Не значит, что любой сможет.

«Каждое столетие даёт человека, который стоит во главе расы, и каждые десять лет даёт особенного человека, который превосходит тех, кто за ним следует, силой выражения. Каждый год рождается человек, который представляет более высокий тон, чем средний. И каждый месяц и день рождается человек, который находится на вершине времени» (Алан Лэо. «Эзотерическая астрология»).

И этого человека в себе чувствует С. и… и ещё очень многие, но совершенно разные люди. И я, я чувствую… но в особенности – я чувствую полную интеллектуальную, или, вернее сказать, экзистенциальную, беспомощность здесь. (Невероятная беспомощность бытия… перефразируя Кундеру.) Это уже не 94–95-е годы. И совсем не похоже на то время, когда, живя в Париже, можно было писать что-то сюда. Сейчас я здесь, всеми своими потрохами. Я очень In.

Ещё одна передача о «фашистах» Щекочихина-уродца. Засланный к «фашистам» журналист – неграмотный. Почему, делая такие передачи, они не позаботятся о том, чтобы обличители не выглядели бы так отвратно. Все как на подбор уроды. Или ярко выраженные семиты (в простонародье – «жидовская морда»). Кто угодно подходит под «фашиста», т. е. все неугодные! Баркашов под дулом автомата – жалок (его засняли сами фээсбэшники). И чисто по-человечески его можно понять (под дулом автомата…)

«МК» же приветствует «налётчиков» и такой вот стиль…

Май 95 г.

Мне не хватает общения с кем-то оттуда. Кому ничего не надо объяснять, с кем всё понятно на уровне личного опыта. Роберт Могутинский вот такой был. Вообще, он был too good to be true! Иногда Дугин казался не совсем местным. Но как вспомню его с Летовым в переулке Калошином – и смех и жуть: два деревенских мужика, чуть ли не в валенках, с бородами-лопатами, прибывшие в столичный град, – идут озираются, на всё диву дивятся, на ус наматывают, недовольны Московией. «Непорядок!» – в бороды бубнят, брови хмуря. И то, что один в очках, а другой тройку европейских языков знает (калякаем по-басурмански – Клюев!), не спасает. Дремучие. Себе на уме. Хитрые. И какие-то вязкие. Запутаешься с ними. Увязнешь.

«Всякое отрицание, чтобы быть живым и поэтичным, должно делаться во имя