Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

сердце нечувствительно к той добродетели, в которой единственно мы можем походить на своего Творца? Благотворительность, подобно религии, внушает почтение даже тем, кого не может привлечь на свою сторону. Скупец воздал громкую хвалу моей щедрости и, сделав над собой величайшее усилие (если учесть различие наших характеров), пригласил меня провести ночь в замке. Комнату, в которой я прежде жила, он назвал лучшей в замке, и туда я была препровождена. У меня было с собой все необходимое, чтобы обеспечить себе хороший прием, и когда сэр Хамфри увидел, как слуги уставляют стол холодными кушаньями, которые мы взяли в дорогу, его дух воспрянул при виде роскоши, за которую ему не придется платить. Столь приятный соблазн надолго задержал его в нашем обществе. Наконец я поняла, что положить конец затянувшемуся визиту можно лишь одним способом: почтительнейше просить его принять все, что осталось несъеденным. При виде того, что слуги, по моему знаку, собираются выносить кушанья, страх, что по дороге что-то может пропасть, возобладал в нем над весельем этой минуты, и он поспешил вслед за выносимым вином.

С нетерпеливо бьющимся сердцем я приподняла шпалеру, которая в этой комнате, по счастью, сохранилась — не столько из-за красоты, сколько из-за старости: она так обветшала, что была заплатана во многих местах. Позади кровати мы обнаружили секретную пружину потайного шкафа, который я открыла без всяких затруднений. С помощью леди Арундел я достала хорошо памятные мне шкатулки, время от времени останавливаясь и проливая слезы над дорогими воспоминаниям, которые вид их с такой силой пробудил во мне. И когда, обратив взор к небесам, я горячо возблагодарила Творца за благоприятствие в осуществлении моих немногих оставшихся желаний, мне почудилось, что я вижу светлый дух того, кто укрыл для меня эти сокровища.

Леди Арундел не желала слышать об отдыхе, пока мы не проверим содержимое шкатулок. Первая была наполнена фамильными бумагами, долговыми обязательствами, контрактами, закладными, которые по большей части были для меня непонятны и все бесполезны. Следующая содержала письма и небольшие украшения, ценные не сами по себе, а из-за воспоминаний, с ними связанных. Под ними оказалась позолоченная шкатулка с несметно дорогими украшениями и с тем, что имело еще большую ценность — с формально удостоверенными обязательствами и расписками касательно всех сумм, которые лорд Лейстер, как он сам поведал мне, столь предусмотрительно разместил в других странах. Я даже не знала о существовании этих документов. Все это было таким щедрым дополнением к наследству, уже обогатившему мою милую Марию, что мне представилось, будто отец ее даже из могилы радуется возможности одарить ее, а Всемогущий, милостивый даже тогда, когда мы почитаем Его суровым, таким образом сберег ей на благо сокровища, которые мне было бы не под силу сохранить среди моих многочисленных и тяжких испытаний. В следующей шкатулке хранился дар нежной матери любимому чаду: в ней были все свидетельства королевы Шотландии и других лиц, посвященных в тайну моего рождения, и брачный контракт лорда Лейстера и мой. Я почувствовала себя беспредельно богатой, вновь обретя эти права, и хотя осторожность никогда, быть может, не позволила бы мне заявить о своем родстве с королем Иаковом, завещать своей дочери возможность сделать это в иное, благоприятное время было большим утешением для меня.

Леди Арундел и я провели часть ночи, укладывая эти ценности в пустые сундуки, специально для того привезенные, потом, закрыв потайной шкаф и уничтожив все следы наших поисков, легли спать. Мы отправились в путь ранним утром, увозя с собой старого слугу лорда Лейстера, на которого так горестно подействовали воспоминания о былом, и двух других, давно уже отосланных прочь из замка и живших в беспросветной нужде в деревушке по соседству. Мое сердце радовала возможность возместить этим беднякам потерю, непоправимую для меня самой, и их глубокая привязанность ко мне в немногие оставшиеся им годы с избытком вознаградила меня.

Благодаря посредничеству тех друзей, что у меня еще сохранились, несколько именитых лондонских купцов взялись добиться формального подтверждения обязательств, расписок и прочих бумаг, в результате чего со временем были востребованы и получены такие значительные суммы, что они обеспечили мне с дочерью жизнь в богатстве и изобилии. Годы и несчастья скрепили давнюю дружбу между мною и леди Арундел. Мы соединили свои семьи и доходы. Дом ее был, по счастью, так близко к Лондону, что я имела возможность пригласить первых наставников к своей дочери, и так как пошатнувшееся здоровье леди Арундел делало ее такой же пленницей своего дома по необходимости, какой я была по собственному выбору, обе мы постепенно обрели в успехах моей дочери мирное и все возрастающее довольство, вполне заменившее собою интересы света, от которого мы отгородились.

Ах, могла ли я желать большего счастья? Простите, сударыня, чрезмерность материнской любви и гордости и позвольте мне представить Вам сокровище моего сердца, какой она была в свои пятнадцать лет.

В эти годы Мария уже была чуть выше меня ростом. С фигурой, соединившей в себе безупречную стройность с вольной и изменчивой грацией расцвета юности, в ней сочетались совершенные черты ее отца, женственно утонченные полупрозрачной белизной кожи и румянцем — живым и нежным. Волосы того золотисто-каштанового цвета, что прежде я видела только у него, спускались ниже пояса пышной массой природных кудрей, сообщая ее красоте вид чрезмерного богатства. Если она что-то унаследовала от меня, то лишь спокойно-скромное выражение лица, а от моей сестры ей досталась та покоряющая, чарующая улыбка, которой ни у кого, кроме них двоих, я более не встречала. Увы, теперь эта улыбка принадлежала ей одной. При легкости и гибкости фигуры все линии ее были совершенны в своей плавной округлости, и всякий раз, глядя на мягкий изгиб ее белых рук, когда она брала лютню, я думала, что руки ее даже прекраснее лица.

Голос ее звучал одинаково сладостно в речи и в пении — с той лишь разницей, что речь ее смягчала душу, наполняя тихой радостью, а пение увлекало в восторженный полет. Ум ее был силен и проницателен, но возвышен и утончен. Душевная чувствительность (развившаяся прежде всех ее прочих свойств души) отличалась более глубиной, чем пылкостью. Материнский жизненный опыт умерил восторженность, присущую юности, но проявлялось это лишь в ее любви к знаниям. Среди упорных и неустанных занятий книги были ее единственной роскошью, музыка — единственным отдыхом. Восполняя отсутствие тех светских удовольствий, которых осторожности ради сочла благоразумным ее лишить, я в изобилии одаривала дочь теми радостями, к которым влекла ее природная склонность.