Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

В эти годы, заполненные ею и ее интересами и занятиями, я познала то сладостное, хотя и грустное удовольствие, которое известно лишь родителям и которое, быть может, вознаграждает нас за все более живые радости, что приходят нам на память. И чем пленительнее она становилась, тем более необходимым считала я скрывать ее от чужих глаз. Вознося за нее ежедневные молитвы Богу, я всецело вверяла свою дочь Его воле, решив, что ни гордость моя, ни тщеславие, ни честолюбие не посягнут на то счастье, о котором я молила для нее.

Перечитав это описание, я поняла, что Вам будет нелегко поверить ему, но я не склонна упрекать себя в пристрастности и могла бы сослаться на всех, кто когда-либо видел мою дочь, чтобы они подтвердили, что я не погрешила против истины. С какой готовностью сделала бы это леди Арундел — питая к Марии любовь, уступавшую лишь моей, эта преданная подруга обрела на склоне лет глубочайшую сердечную привязанность, за которую не уставала благодарить меня.

Поскольку ничто так не лишает нас доверия юности, как видимость тайны, едва только нежный ум моей дочери обрел способность к размышлениям, я неспешно и постепенно поведала ей о всех тягостных событиях, воспоминания о которых Вы побудили меня доверить этим запискам. Поступив так, я навсегда завоевала ее сердце и лишь страшилась, как бы глубокие впечатления минувших несчастий не повлияли на ее здоровье, ибо глубокая душевная чувствительность была основным свойством ее натуры. Ее нимало не прельстили те обещания, что могли таиться для нее в будущем; манящие возможности, которые ее блистательное происхождение и еще более блистательные достоинства могли открыть перед нею, даже легкой тенью не коснулись ее души: ее взор был устремлен только к матери. Сотни раз она с благоговением, трогающим сердце, покрывала поцелуями мои руки, а слезы, часто проливаемые ею над судьбою отца и памятью о нем, почти вознаградили меня за мою утрату. С той поры ее выразительный взгляд был неотрывно устремлен на меня с таким печальным восхищением, словно мои несчастья сделали меня в ее глазах едва ли не святой. Она стала еще внимательнее к тому, что доставляло мне радость, еще послушнее моей воле, еще заботливее о моем покое — словно, узнав о том, что, кроме нее, у меня никого не осталось на земле, она задумала сосредоточить в своем сердце всю любовь и заботу, которых я лишилась. Но сочувствие было и природным свойством ее натуры, ибо не меньшую заботу она проявляла о своей несчастной тетке. Всякий раз, как неизлечимый недуг принимал формы меланхолии, Эллинор охватывала неутолимая жажда музыки. В эти промежутки болезни моя милая Мария склонялась над своей лютней с кротким терпением и добротою сошедшего на землю ангела и извлекала из нее торжественные звуки, напоенные равно покоем и печалью, которые незаметно несли умиротворение смятенному духу и нежили сердца тех, чей дух не потревожен. И эта тонкая суть нашей природы, чувствительность души, которую безумие может нарушить, но не истребить, часто бессознательно останавливалась на удовольствии и тихо погружалась в покой. Пленительное дитя сосредоточило в себе всю мою любовь, внушало мне истинное уважение, пользовалось моим безграничным доверием — словом, давало смысл моему существованию. Ах, как возвышенна, как трогательна дружба, основанная на материнской и дочерней привязанности, когда, зная, что сердце ее свободно от слабостей и ошибок, мать безбоязненно являет его своей дочери как чистое и верное зеркало и с гордостью, не порицаемой даже Небесами, созерцает невинную и стойкую в добродетели душу, отраженную в нем! Священным и неизгладимым из памяти становится лишь то наставление, что выражено собственным примером. Счастливы те, кому удалось взрастить привязанность, укрепляемую отсутствием жизненного опыта, с одной стороны, и знанием жизни — с другой. Ни порывы юношеской страсти, ни леденящий холод старости не смогут погубить растение, так глубоко укорененное в общей добродетели, — с течением времени оно лишь обретает стойкость, и, милостью Всемогущего, самая возвышенная из наших добродетелей приносит плод самого совершенного наслаждения.

Уверенная в том, что уже обрела на разум дочери влияние, которое даст мне возможность руководить ее нравственными принципами, я предоставила времени и обстоятельствам воззвать к ней. Главный труд моей жизни казался мне теперь завершенным, и я всем сердцем отдалась манящим предчувствиям, подсказанным материнской любовью, погрузившись в полузабытые видения счастья и царственного великолепия, что скользили перед моим мысленным взором, порою едва не вводя его в обман.

Переменчивые недомогания леди Арундел в конце концов вылились в чахотку. То был наследственный недуг в семействе Сидней, и, возможно, заботы и уход — мои и моей милой Марии — не привели бы к ее выздоровлению, даже если бы жестокое потрясение, от которого одинаково пострадали все мы, не решило ее судьбу.

Среди бессознательных причуд, которые, сменяя друг друга, управляли поступками моей несчастной сестры, была страсть сидеть подолгу под открытым небом. Время и погода для нее ничего не значили: она упорно настаивала на своем и в декабрьский снегопад, и в палящую июльскую жару. Этому ее своеволию я, несомненно, сильно способствовала сама. С момента своего возвращения в Англию я решительно воспротивилась тому суровому догляду, под которым она содержалась, и приучила приставленных к ней слуг уступать ей во всем, что прямо не угрожало ее безопасности, твердо решив не делать беспросветно несчастным существование, которое никакими человеческими усилиями нельзя было сделать счастливым. Но так как умы неразвитые ни в чем не знают середины, люди, приставленные к ней, постепенно позволили ей почувствовать свою власть над ними, что вскоре привело к ничем не ограниченному попустительству. Стояла середина зимы, и она провела несколько часов на морозном воздухе, неподвижно наблюдая обильно падающий снег. Ее охватил жесточайший озноб, сменившийся жаром, который перешел в нервную горячку, едва не сведшую ее в могилу. Однако болезнь неожиданно оказала на нее благотворное действие: ее душевное состояние было крайне подавленным, но сделалось более ровным, и в ее поступках нередко можно было различить некоторые проблески разумности. Если она не помнила, то все же старалась узнать меня и порой с трогательным вниманием вглядывалась в мое лицо. Я сочла это признаком перелома в ее судьбе, ее последней возможностью по эту сторону существования, и ни на миг не решалась оставлять ее одну. Я доверила заботу о леди Арундел (чье положение было хотя и много опаснее, но не так печально) своей дочери, опасаясь тяжело ранить ее юную душу тягостным зрелищем. Но я забыла,