Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

поставила под угрозу ее безопасность, я пришла к решению скорей лишить себя удовольствия частого общения с принцем, чем платить за него, подвергая опасности дочь. Я выразила желание, чтобы она на время удалилась к себе, когда Генрих посетил меня в следующий раз, и прежде, чем он оценил необычность ее присутствия в доме, я приступила к щекотливому объяснению. Признавшись, что питаю к нему привязанность, превзойти которую способна лишь моя любовь к дочери, я предоставила ему самому судить, может ли оказаться чрезмерной моя забота о том, чтобы оградить ее от недоброжелательных пересудов и оскорблений, когда она лишена предназначенного ей природой защитника и покровителя. Благородный Генрих, помедлив в нерешительности, внезапно собрался с духом и прервал молчание.

— Простит ли мне леди Лейстер, — заговорил он, — мои навязчивые визиты, которые она терпела с такой благожелательностью? Согласится ли она стать моей поверенной в единственном обстоятельстве моей жизни, которое я от нее скрыл? Выслушает ли она меня со снисходительностью?

Он умолк, но, прежде чем я решила, как отвечать, заговорил снова:

— С самого детства мне были привычны завлекающие взгляды легкомысленных и прелестных созданий; под влиянием постоянных, следующих друг за другом предложений матримониальных союзов я приучился воображать себя старше своих лет; так удивительно ли, что сердце, от природы влюбчивое, созрело до срока? Среди множества красавиц, стремившихся увлечь меня, я вскоре отличил одну, которая едва не погубила мой душевный покой, мою честь, мою невинность: я утратил бы их, не открой я для себя, что она эгоистична и честолюбива. Надо ли говорить вам, что этой прелестной соблазнительницей была графиня Эссекс?59 Тщеславясь своим влиянием на меня, она любила повсеместно выставлять его напоказ и рано приучила меня краснеть за свой выбор, но я не мог допустить, чтобы это продолжалось. Я принял смелое решение вступить в борьбу с собственным сердцем и удалился сюда, дабы подчинить его себе или умереть. Леди Эссекс, взбешенная и униженная моим поведением, лишь укрепила меня в нем, перенеся свою привязанность на виконта Рочестера и тем обнаружив, что никогда не любила меня. Покоренный ее красотою, этот жалкий фаворит послушен ее малейшему капризу, а тот, кому от рождения я обязан послушанием, потворствует всякому капризу Рочестера. Хотя сейчас я не знаю, как именно леди Эссекс намеревается отомстить мне, я убежден, что мщение ее зреет, и всякий день ожидаю удара, от которого не ведаю, как защититься. При таких обстоятельствах как отважиться мне связать ваши судьбы с моею? Как могу я просить у вас позволения на то, чтобы предложить вашей прелестной дочери сердце, что неотлучно пребывает рядом с нею? Мое счастье в ваших руках, сударыня. Ответьте — решитесь ли вы рисковать своим счастьем, дабы способствовать моему?

Это прямое и искреннее признание принца в своем заблуждении и в привязанности к моей дочери отвечало первейшему и заветнейшему желанию моего сердца, которое раскрылось навстречу высокородному юноше, и я торжественно поклялась без сожалений разделить любые невзгоды, которые могут воспоследовать из союза, столь дорогого моему сердцу. В душе я не преминула с радостью отметить, что по праву рождения моя Мария достойна даже такой чести.

Чтобы скрепить наше взаимное доверие и убедить принца, что нынешний его выбор разумен, я решилась открыть ему тайну, столь долго, столь мучительно хранимую, и рассказала историю своей жизни. Сейчас, возвращаясь к этим волнующим и горестным событиям, я сама ощущала их таковыми, лишь встречая его пылкое и великодушное сочувствие, ибо моя душа всецело была во власти светлой и радостной надежды на будущее, которую он подарил мне.

Принц Уэльский с радостью признал наше родство. В подтверждение своего рассказа я представила ему давно хранимые свидетельства, в изучение которых он погрузился в безмолвном благоговении. Затем, устремив на меня взор, все еще исполненный этого возвышенного чувства, он произнес слова, вырвавшиеся из самой глубины сердца:

— Кто мог бы предположить, что такая беспримерная стойкость может обитать в теле столь хрупком и слабом? Пусть же невзгоды, которые вы, ставшая мне более чем матерью, неизгладимо запечатлели в моей памяти, будут последними в вашей жизни! Пусть Тот, кто вложил в мою душу восторг и преклонение перед очарованием вашей дочери и вашими несравненными достоинствами, позволит стоящему перед вами юноше возместить вашему сердцу все то, что оно должно было унаследовать, все то, что было им утрачено. Счастлив будет миг, когда с ангельским обликом вашей матери я своею властью соединю ее имя, и миг этот, о, самая высокочтимая из женщин, в будущем непременно настанет!

Слушая эти ободряющие предсказания, я почти верила, что они осуществятся. Нераскрывшийся цветок твоей юности, о царственный Генрих, хранил в себе все обещания, способные наполнить сердце теплом и радостью: мое сердце тотчас все свои желания сосредоточило на тебе и моей дочери, в единой надежде столь славного союза найдя защиту от страданий и скорби.

Более мне нечего было таить от принца и, приведя мою вспыхнувшую от смущения Марию, я представила ее царственному кузену, а он доверил свою незапятнанную душу руке, над которой склонился с таким изяществом. В порыве чистого восторга, овладевшего моей душой, я забыла весь мир. Я взяла их соединенные руки, столь дорогие мне, столь любимые мною, прижала к груди и, чувствуя, что от безграничного блаженства силы покидают меня, удалилась, чтобы овладеть собой. Бродя по берегу Темзы, я подняла полные слез глаза к небесам и призвала блаженные души моей матери, сестры и лорда Лейстера разделить со мной радость совершившегося события, которое обещает положить конец гонениям, преследовавшим мою семью, счастливо соединив две молодые ветви ее. Блаженный покой сменил радостное волнение моей души, и я смогла с подобающим моему характеру достоинством вернуться к юным влюбленным.

Положение, в котором мы находились, делало нас еще ближе принцу, постоянно напоминая ему, как тесно связано его и наше благополучие. Казалось, с каждым часом мы сближались все более, Генрих говорил со мной с сыновней откровенностью, умоляя меня не предпринимать ни единого шага, который позволил бы заподозрить истину моего рождения или тайну союза, возникшего между нами, до той поры, пока он не взвесит и не обдумает всех возможных последствий. Чтобы обмануть бдительность соглядатаев, которыми и он, и мы были окружены, принц предложил приходить по вечерам через свой сад в наш, если я соглашусь позволить ему некоторое время пользоваться этой дорогой, чтобы незамеченным проникать в наш дом. Положение мое и дочери было столь деликатно, что требовало строжайшей осмотрительности, но я понимала,