Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

вскричала я, прижимая к груди дочь. — Если Небеса лишают нас его бесценного сына, то ни любовь его, ни ненависть ничего для нас не значат. Дорогая Мария, милая наследница несчастья, вдова, не бывшая женой! Твой удел — долгая безвестность, одинокая юность, скорбь, которая навеки будет источником скорби для твоей матери... Но отчего не решаюсь я открыто назвать себя? Отчего не объявлю о правах, которые даже тиран не может уничтожить? Но, быть может, он и не станет их оспаривать? Трусливая и немощная душа Иакова бессильна перед душой, стойкой в добродетели, неизменной в правде... Ах, сделай я это раньше, я могла бы в эту минуту, дорогой Генрих, склониться над твоей постелью, смягчить страдание, которого смертным не дано предотвратить! Возможно, король уже догадывается об истине — пусть же потребует ее.

Следующее письмо сэра Дэвида Мэррея было исполнено отчаяния. «Приготовьтесь к худшему, сударыня, — писал он, — может статься, прежде чем это письмо дойдет до Вас, Англия утратит свою самую светлую надежду, а друзья принца Генриха — единственную. Все усилия врачебного искусства оказались тщетны. Истомленный разум теперь часто вновь озаряет бледным лучом благородное сердце, с которым вскоре расстанется навсегда. Принц только что приказал мне предать огню все письма и бумаги, где упомянуто Ваше имя, — это показывает, что он окончательно утратил надежду. Увы, он не знает, как часто дорогие ему имена срывались с его уст. Почти всю ночь он призывал к себе Вас, сударыня, и Вашу ангельскую дочь, но тут же, приходя в себя, делал слабый знак рукой и со вздохом шептал: “Нет... нет... нет”».

Три часа спустя прибыл новый гонец с письмом: «Простите, сударыня, поспешность и неразборчивость строк, написанных в такую тяжкую минуту. Увы, самые стойкие из нас перестали надеяться. Мой господин утратил способность говорить: последним усилием он несколько раз торопливо позвал меня — я бросился к его постели, но, как ни напрягал слух, не сумел разобрать слов. Если я не ошибся, он назвал Францию. Возможно, я совершаю еще одну ошибку, относя сказанное к Вам, сударыня, но, даже рискуя ошибиться, я сообщаю об этом, дабы исполнить последнюю волю господина, боготворимого мною. Король, врачи — все надолго оставили принца, уже почти отрешившегося от земных забот. Нам же, любящим его, остается только желать, чтобы его чистая душа могла отлететь с миром».

Я не успела выйти из оцепенения душевной муки, вызванной этим трогательным письмом, как было доставлено новое: «Все кончено, сударыня, — писал достойный Мэррей. — Обратите ввысь Ваши заплаканные глаза: только там можете Вы теперь искать несравненного принца Уэльского... Усталость и горе лишают меня сил писать далее».

До скорбной и торжественной минуты, когда незапятнанная душа Генриха возвратилась к своему всеведущему Творцу, я не осмеливалась высказать желания, не связанного с ним, обратиться мыслью к чему-нибудь, кроме него. Та тонкая чувствительность, что позволяет нам разделить существование всех, кто нам близок и дорог, заставляла меня жестоко страдать вместе с ним и молиться о том освобождении, которое одно, казалось, могло избавить его от мук, и, пока он не покинул нас навеки, я не вспоминала о том, какую зияющую пустоту оставит эта утрата в моих надеждах. Теперь пришел черед для всеобъемлющего спокойствия, которое приходит вослед смерти. Лишенная опоры, которой так долго бессознательно доверялась, я погрузилась в безутешное горе, порой вызывавшее у меня желание последовать за горько оплакиваемым принцем. Именно в такие времена, сударыня, становимся мы особенно чувствительны к несовершенству своей натуры. Как часто тешила я свое сердце тщеславным заблуждением, полагая, что среди многообразных испытаний оно обрело силу, чистоту и добродетель! Увы, что, как не гордыня, тщеславие и честолюбие, неизменно жили в нем? Время лишь изменило предмет страсти, но не саму страсть, обратив ее всецело на мою дочь.

Мы укрылись в своем уединении, душевно разделяя всеобщую скорбь. У нас оставалась эта печальная отрада — знать, что того, о ком мы скорбим, оплакивают все. Я изучала, я копила с материнской нежностью все щедрые восхваления, которыми все сообщества, все партии, все поэты почтили память принца, — только это утешение было доступно мне в моем горе. Прошло уже немало времени, а мы так и не получили никаких вестей от Мэррея, подтверждающих его догадки о предсмертном желании Генриха, о тех неясных звуках, что замерли на его немеющих устах. Но хотя я не могла бы решиться стать изгнанницей без вины, даже уважая последнюю волю принца Генриха, у меня не было иной причины оставаться в Англии, кроме желания показать, что меня ничто не понуждает к отъезду. Я решила покинуть страну, ставшую могилой столь дорогой мне надежды, и у дочери встретила полное согласие. В благодарность за неизменное внимание к нам сэра Дэвида Мэррея я известила его о своем намерении поселиться во Фландрии, где, как я не сомневалась, найдется достойное пристанище для вдовы и дочери лорда Лейстера. Я просила его принять от меня кольцо значительной ценности в знак моей признательности ему за великодушную привязанность, проявленную ко мне и к принцу, кончину которого я буду неизменно оплакивать. В качестве прощальной услуги я попросила его возвратить мне портрет дочери, данный мною принцу Генриху при нашей памятной последней встрече.

Ответ Мэррея поразил и встревожил меня.

«Ваше намерение покинуть Англию, сударыня, — говорилось в письме, — снимает груз с моей души, избавляя меня от крайне тревожных опасений.

Время и обстоятельства подтвердили, что я правильно истолковал последние неясные слова моего горячо любимого господина. Не теряя ни минуты, поспешите в то пристанище, что Вы избрали для себя. Я опасаюсь, сударыня, что портрет исчез безвозвратно: ни подкупом, ни мольбами я не могу добыть никаких сведений о нем — власти же я, увы, не имею. Если когда-нибудь он попадет ко мне в руки, поверьте — он будет возвращен Вам тем, кто неизменно горячо молится о Вашем счастье».

Это необъяснимое письмо пробудило все мои дремлющие чувства и мысли. Почему мой отъезд за границу избавляет человека, со мною не связанного, от крайне тревожных опасений? Почему он так торопит меня с отъездом? Поскольку скорее гордость, чем осторожность, побуждала меня стремиться в страну, где я могу безбоязненно заявить о всех своих правах, план этот был теперь отвергнут мною по той же самой причине, которой поначалу был продиктован. Тайны всегда были мне не по душе. Твердо решив выяснить причины, стоящие за советом Мэррея, я распорядилась прекратить все приготовления к отъезду и снова