Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

лишилась чувств, могу даже сказать — едва не умерла. Быть признанной и его сестрой, и дочерью Марии! В самые счастливые часы не осмеливалась я и мечтать о том, что так чудесно сбывалось в эту минуту. Душа моя была охвачена таким безграничным восторгом, что один этот краткий миг искупил собою долгие годы тоски и скорби. Бессвязные восторженные восклицания рвались из груди моей, и, поддавшись искреннему порыву благодарности и любви, я впервые в жизни кинулась в объятия брата, не помня о том, что это — объятия короля. Никогда самый изощренный лицемер не сумел бы изобразить радость столь чистую и совершенную, и даже если бы я не смогла представить иных доказательств своего происхождения, священный голос крови мог подтвердить его.

Король сел подле меня и, перебирая бумаги, которые все еще держал в руках, время от времени задавал мне вопросы о тех из них, которые казались ему неясными или неполными. Заручившись его терпением, я вкратце поведала ему об удивительных событиях моей жизни и таким образом вполне естественно привлекла его внимание к той, что была средоточием моих забот, моих надежд, всего моего существования.

— Я уже много слышал о вашей дочери, — заметил Иаков. — Говорят, она — само воплощение красоты. Отчего же вы так странно скрываете ее?

Не имея возможности назвать истинную причину, которая заключалась в том, что у меня попросту не было почтения к его душевным качествам, я привела различные незначительные резоны, которые, разумеется, никак не могли бы на меня повлиять.

— Ни слова более, — прервал мои объяснения король. — Насколько я понимаю, сударыня, вы не со всеми были столь скрытны. Мне нетрудно понять, кто пользовался вашим доверием. Было бы лучше для всех, будь ваша тайна доверена мне раньше, и тогда я мог бы понять...

Он умолк, не произнеся имени сына, и со вздохом оставил фразу незаконченной. Меж тем я, обвороженная его неожиданной искренностью, любезностью и великодушием, жестоко порицала себя за то, что полагалась на чужие отзывы, не пытаясь сама узнать характер того, о ком решалась судить. Мы долго беседовали с королем, и с каждым словом этой беседы я все более проникалась к нему доверием, почтением и любовью. Из многих его выражений я поняла, что он опасается противодействия со стороны королевы и своего фаворита и предвидит, что столь позднее обнародование брака между его матерью и герцогом Норфолком не сумеет вполне убедить людей и достаточно прочно установить мое положение. Он умолк и задумался, как человек, который ощущает свою близкую причастность к предмету размышления, и я подумала, что наименьшее, что я могу сделать, это предоставить на его усмотрение, каким образом осуществить столь значительное официальное признание. Я искренне заверила его, что первейшая моя цель — это быть оправданной в его глазах, что мое оправдание перед обществом — в виде официального признания моего королевского происхождения — я целиком доверяю ему. Я сказала, что, столько лет ведя среди людей уединенную жизнь, я не имею друзей, с чьими представлениями и наклонностями должна сообразовать свои. Словом, заключила я, время постепенно лишило меня всех, кто был причастен к важной тайне, которую я только что доверила ему и в которую теперь посвящены лишь он, я и моя дочь. Он отвечал, что это проявление моего благоразумия и почтительности бесконечно усиливает расположение, которое он уже возымел ко мне, и заверил, что официальное признание не будет откладываться дольше, чем это совершенно необходимо, ибо он не может смотреть на наше родство иначе, чем как на бесценное приобретение, но, поскольку ему нужно учесть многие обстоятельства и примирить с этим известием многих людей, он советовал мне соблюдать и далее благоразумную осмотрительность, которую я до сих пор проявляла. Между тем он не в силах умерить свое нетерпение и жаждет увидеть прекрасную девицу, о которой столько наслышан. Поэтому завтра вечером он намерен посетить дом лорда Сомерсета, откуда пошлет за мной и моей дочерью, и надеется, что к тому времени уже сумеет назначить день моего официального признания с соблюдением должного уважения к памяти и чести своей матери. После этого он сможет доставить себе радость создать для меня такие условия существования, которые помогут мне забыть обо всех постигших меня несчастьях. Эти несчастья уже были забыты мною при столь нежданной перемене моей судьбы. Я откланялась с чувством глубочайшей признательности, пылая нетерпением сообщить благословенное известие моей Марии, и, поскольку король не предложил возвратить мне бумаги, я сочла за благо оставить их в его руках, а не подтверждать того сомнения, которое могло возникнуть у него вследствие моего долгого молчания: сомнения в том, что я всецело доверяю его чувству чести.

Я поспешила в Ричмонд и сообщила об этом поразительном, этом счастливом событии своей дорогой девочке. Сотни раз я прижимала ее к своему ликующему сердцу, чувствуя, что каждый мой порыв восторга удваивается ее живым откликом. С нежностью она разделила мою радость и ласково улыбалась заботам, в которые я погрузилась, чтобы убрать и украсить ее к завтрашнему торжественному представлению. Помня, однако, что король рабски привержен ко всем внешним условностям, я сочла нужным придать дополнительный блеск ее красоте всеми доступными богатству средствами. Одев ее во все черное, я вызвала бы у Иакова лишь самые печальные мысли, поэтому я решила несколько скрасить ее траур прихотливым изяществом. Лиф ее платья черного бархата, открывающий грудь на французский манер, с полукруглым воротником из роскошного кружева превосходно подчеркивал ее стройную талию и белизну кожи. Нижняя юбка из белого атласа внизу заканчивалась фестонами черного бархата с густой серебряной бахромой. Более широкая верхняя юбка со шлейфом из серебристого муслина с черной вышивкой ниспадала поверх атласной и через равные промежутки была поперечными складками собрана к талии жемчужными нитями, а книзу оттянута зубцами под тяжестью черной бисерной бахромы и граненых алмазов. Широкие рукава из того же серебристого муслина были стянуты у локтей нитями ониксов с гранеными алмазами, оставляя руки открытыми и лишь украшенными на запястьях такими же браслетами из ониксов и алмазов. Ее пышные каштановые волосы, природными кудрями ниспадавшие ниже талии, не нуждались в украшениях, но, не желая тщеславно выставлять их напоказ, она надела белую атласную шляпу с узкой тесьмой черного бисера и пышными перьями. Этот великолепный наряд, на украшение которого пошли драгоценности, унаследованные ею и от отца, и от Ананы, по счастливому совпадению, оказался моей Марии более к лицу, чем все ее прочие наряды. Любящее материнское сердце предвкушало впечатление,