Последнее искушение - Никос Казандзакис

class="p1">– Учитель, я обязан тебе жизнью: пусть и такая, она все же лучше потустороннего сумрака. А потому я приготовлю вам на угощение пасхального агнца. В горах у меня есть друг, пастух, я схожу к нему.

Ученики удивленно посмотрели на Лазаря. Откуда вдруг появилось у него столько силы, что он, полуживой-полумертвый, сумел подняться и направиться к двери?! Сестры бросились было удерживать Лазаря, но тот спокойно отстранил их, взял трость, чтобы опираться на нее, и шагнул через порог.

Он шел по сельским улочкам. При его появлении открывались двери: оторопевшие от неожиданности, перепуганные женщины выходили из домов и с удивлением смотрели, как он ступает на тонких, словно камышинки, ногах, – и как только его невероятно исхудавшая спина еще не переломилась при этом! Лазарю было больно, но он крепился, а несколько раз даже пытался насвистывать, желая показать, что он даже помолодел, но не мог как следует сложить губы и потому оставил тщетные попытки и с серьезным видом стал подниматься к загону своего друга.

Однако не успел он пройти и расстояние полета камня, как из зарослей цветущего дрока перед ним вдруг вырос Варавва. Столько дней кружил он вокруг деревни в ожидании часа, когда этот проклятый воскресший высунет нос из дому, чтобы отправить его обратно и чтобы при виде его не помышляли больше о чуде. Потому что слишком много чего натворил Сын Марии с того дня, как воскресил его. Так пусть же снова катится он в свою яму и избавит нас от своего присутствия!

– Привет, беглец из ада! – крикнул Варавва. – Вот мы и свиделись! Скажи-ка, ради Бога, хорошо ли там, внизу? И что лучше – жизнь или смерть?

– Особой разницы нет, – ответил Лазарь и попытался было пройти, но Варавва вытянул руку и преградил ему путь.

– Прости, вурдалак, но подходит Пасха, агнца у меня нет и утром я дал Богу обет заколоть вместо агнца первого, кто попадется мне на пути, – надо же и мне отпраздновать Пасху. Так что подставляй-ка шею! Тебе повезло: отправишься к Богу жертвой.

Лазарь завопил, Варавва схватил было его за горло, но тут же содрогнулся от ужаса: он схватил что-то совсем мягкое, словно хлопок. Нечто более мягкое, чем воздух. Ногти Вараввы входили в это нечто и выходили из него, не выдавив ни капли крови. «А может быть, это призрак?!» – подумал Варавва, и его грубая, изрытая оспой образина побледнела.

– Тебе больно? – спросил он.

– Нет, – ответил Лазарь и выскользнул из рук Вараввы, пытаясь бежать.

– Стой! – крикнул Варавва и схватил его на этот раз за волосы.

Но клок волос вместе с куском кожи так и остался у него в руке. Светло-желтый череп Лазаря сверкнул на солнце.

– Будь ты проклят! – прошептал Варавва и задрожал от страха. – Может быть, ты и вправду призрак?!

Он схватил Лазаря за правое плечо и потряс его.

– Скажи, что ты призрак, и я оставлю тебя в покое!

Но после этой встряски плечо Лазаря тоже осталось у него в руке. Ужас овладел Вараввой, он отшвырнул гнилое плечо в заросли цветущего дрока и сплюнул от тошноты. От страха волосы поднялись дыбом у него на голове. Варавва выхватил нож, чтобы поскорее прикончить Лазаря и избавиться от него, осторожно взял его за шею, положил на камень и принялся резать. Он резал, резал, но нож не продвигался вглубь, словно резал кудель шерсти. У Вараввы все похолодело внутри. «Нужто я режу мертвеца?» – подумал он. Он собрался уж было бежать вниз, но тут снова глянул на Лазаря и заколебался. Испугавшись, как бы богомерзкий друг Лазаря не отыскал его и не воскресил снова, Варавва преодолел страх, схватил тело Лазаря за оба конца, скрутил его так, как выживают перед сушкой мокрую одежду, а затем пнул ногой, отчего позвоночник Лазаря лопнул, спина разорвалась на две части, которые Варавва бросил под побегами дрока, а сам пустился поскорее наутек. Он все бежал и бежал, впервые в жизни испытывая страх и не решаясь оглянуться.

«Только бы успеть добраться до Иерусалима! – бормотал он. – Там найду Иакова и возьму у него амулет для заклинания демонов!»

А тем временем в доме Лазаря Иисус, склонив голову перед учениками, пытался хотя бы немного просветить их разум, чтобы они не испугались того, что им предстоит увидеть, и не разбежались в страхе.

– Я – путь и дом, куда направляются, – говорил он. – Я – странник. Я – тот, с кем предстоит встреча. Верьте в меня, не бойтесь ничего, что бы вам ни пришлось увидеть. Я не могу умереть. Слышите? Я не могу умереть.

Оставшись один во дворе, Иуда выковыривал большим пальцем гальку. Время от времени Иисус устремлял к нему взгляд, смотрел на него, и безысходная печаль появлялась у него на лице.

– Учитель, – укоризненно сказал Иоанн. – Почему ты все время зовешь его к себе? Если ты заглянешь в зрачок его глаза, то увидишь там нож.

– Нет, любезный Иоанн, – ответил Иисус. – Не нож, а крест.

Ученики испуганно переглянулись.

– Крест! – воскликнул Иоанн, упав на грудь Иисусу. – А кто распят на нем, Учитель?

– Тот, кто заглянет в этот зрачок, увидит и лицо над крестом. Я заглянул туда и увидел свое лицо.

Но ученики не поняли, а некоторые из них засмеялись.

– Хорошо, что ты сказал нам это, Учитель, – поспешил заметить Фома. – Теперь я никогда не стану заглядывать в зрачок рыжебородому.

– Заглянут дети и внуки твои, Фома, – сказал Иисус, искоса взглянув через окно на Иуду, который стоял у порога и смотрел в сторону Иерусалима.

– Темны слова твои, Учитель, – укоризненно сказал Матфей, который все время держал тростинку наизготове, но не записывал, потому как ничего не понимал. – Темны слова твои, как же мне занести их в свиток?

– Не для того я говорю, чтобы ты записывал, – с горечью сказал Иисус. – Верно говорят, что вы, писатели, – те же петухи, думающие, что солнце не взойдет, если вы не вызовете его своим криком. Иногда мне хочется схватить твои записи и тростинки и швырнуть их в огонь!

Матфей поспешно собрал свои записи, нахмурился. Но гнев Иисуса н унимался:

– Я говорю одно, вы записываете другое, а читатели ваши прочтут третье! Я говорю: крест, смерть, Царство Небесное, Бог – а вы что из этого поняли? Каждый из вас истолковывает любое мое святое слово в соответствии с собственными страстями, выгодой да желаниями, слово мое пропадает, душа моя пропадает, не могу я так больше!

Он встал, задыхаясь: внезапно у него возникло ощущение, будто