Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Много мрака было во мне, сильным было присутствие отца. Всю мою жизнь я отчаянно пытался преобразовать этот мрак, сделав его светом, хотя бы каплей света. Жестокая борьба, без пощады, без передышки, – достаточно было на миг предаться отдыху, выйти из битвы, – и я пропал. А если я иногда и одерживал победы, какой тревоги, скольких ран стоило это! Непорочным я не родился, но пытаюсь стать им. Добродетель для меня – не плод моей природы, но плод моей борьбы. Я не получил ее от Бога, но пытаюсь добыть своим мечом. Цветок добродетели для меня – куча перевоплощенного навоза.

Война эта не кончалась никогда. До сих пор я не потерпел окончательно поражения и не одержал окончательной победы. Я постоянно сражаюсь, в любую минуту могу погибнуть полностью, но могу и полностью спастись. Я все еще двигаюсь по Волосу, перекинутому мостом через бездну.

Я разделся, бросился в море и поплыл. В тот день я ощутил таинство крещения во всей его бессмертной простоте и понял, почему столько религий считало, что прежде, чем новообращенный начинал новую жизнь, вода и омовение, то есть крещение, являются необходимой предпосылкой посвящения. Свежесть воды проникает до мозга костей, до разума, достигает души, и та, словно чайка, радостно встряхивает крыльями, омывается, радуется, освежается. Простая обыденная вода перевоплощается, становится живой водой и омолаживает человека. А когда новообращенный выходит из воды, мир кажется ему изменившимся. Но изменяется не мир, всегда изумительный и грозный, бесчестный и полный красот, – после крещения изменяются взирающие на мир глаза.

Когда я вышел из моря, солнце садилось. Два пустынных островка между морем и небом порозовели, как на рассвете. Легкая волна что-то нежно шептала на белой гальке, весь старческий берег счастливо улыбался. Мимо проплыла рыбачья лодка, сверкая веслами, удары которых ранили воду, текущую после этого уже расплавленным золотом. Сидевший в лодке рыбак громко вздохнул, и в вечерней тиши вздох его прозвучал исполненный любовного страдания и жалобы. Должно быть, он был молод и одинок, а красота моря была столь невыносима, что только простой вздох и мог объять ее.

Островки стали уже лиловыми, море потемнело. Ночные птицы почувствовали на веках нежность ночи и открыли глаза, – они были голодны. Две летучие мыши бесшумно пролетели надо мной, широко раскрыв пасти, – они охотились. Некогда они были мышами, – мудрые про то не знают, народ про то знает – мышами, которые съели в церкви тело Христово – просфору, и у них выросли крылья. Я смотрел в полумраке на их мышиные тела, снова восхищаясь скрытой гармонией мира: животными и людьми управляют те же простейшие законы, ибо то же, что с летучей мышью, произошло и с ее сестрой – душой человеческой. Она тоже была мышью, но съела тело Христово, причастилась к Богу, и у нее появились крылья.

Я не знаю животного более презренного, чем мышь, и птицы – более презренной, чем летучая мышь, – создание из мяса, волос и костей, более презренное, чем тело человеческое. Но как перевоплощаются и обожествляются эти отбросы, когда в них проникает зерно, создающее крылья, – Бог!

Я вернулся домой, и эта мысль была для меня утешением всю ночь. А под утро явился мне во сне отец. Лицо его сияло неподвижное, исполненное нежности. Он стоял передо мной на зеленом лугу, очень высокий и прозрачный, словно сотворенный из облака. И когда я смотрел на него, и уже, обрадовавшись, раскрыл было рот, чтобы сказать ему доброе слово, которого не сказал никогда при жизни его, подул легкий ветерок, – ветерок или, может быть, мое же дыхание? – облако шевельнулось, поредело, утратило свои очертания человеческого тела и рассеялось туманом над травами.

Когда я проснулся, солнце уже взошло и залило светом мою кровать. Приподнявшись на локтях, я увидел море, которое смеялось и, подняв свои крохотные соски, ласкалось с солнцем. В тот день мир тоже был полон радости Божией. Каждое утро мир снова обретает свою девственность, словно только что выйдя из дланей Божиих. Памяти ведь у него нет, потому на лице его никогда и не появляются морщины, – он не помнит, что сделал вчера, и его совершенно не беспокоит то, что он сделает завтра. Он живет настоящим мгновением как вечностью. Другого мгновения у него нет, впереди и позади него – Ничто.

Я сел у окна, чтобы всей грудью воспринимать море, и склонился над чистым листом. Это был не просто чистый лист, но зеркало, в котором я видел свое лицо. Я знал: что бы я ни написал, это будет исповедь. Это был решающий час Страшного Суда. Находясь пред незримым Критом, сердце мое стало бесстыдно возглашать о своих прегрешениях: «Я украл, убил, лгал, возжелал жену ближнего моего, создал целую толпу богов, поклонялся им, а затем сокрушил их и создал новых. Я дерзнул превзойти человека, совершить то, что Ты не мог или не желал совершить. Я вступил в сговор со всеми темными и светлыми силами, бывшими в моем распоряжении, чтобы свергнуть Тебя с престола, самому взойти на него и установить в мире новый порядок – меньше несправедливости и голода, более сладкоречивую добродетель, более воинствующую любовь».

Я чувствовал, как сердце вопияло в груди моей: у него было много жалоб, были несогласия с Богом, и вот пришел час составлять отчет, чтобы высказать Ему, не удерживая уже за зубами, свое возмущение и свою боль. Годы ведь уходят, и я ухожу вместе с ними, – земля не должна закрыть мне рот прежде, чем я выскажусь. У каждого человека есть Клич, который он должен метнуть в воздух прежде, чем умереть, свой Клич, – поспешим же, чтобы успеть сделать это! Может быть, этот Клич рассеется бездейственно в воздухе, может быть, ни внизу на земле, ни вверху на небе не найдется уха, которое услышит его, – ничего! Ведь ты – не овечка, ты – человек, а человек – это создание, которое не устроилось удобно и кричит. Кричи же!

«Не бойся, – говорил я. – Не думай, что если ты – эфемерное животное, то не можешь оказать влияние на управление миром. Наоборот: если бы ты знал свою силу, то уже превзошел бы границы человеческие».

Наступило лето, а я все еще боролся, пытаясь укротить диких кобылиц – слова. Тысячи, миллионы лет прошли от первой зари человечества, но техника заклятия незримого остается все той же, правила охоты не изменились. Мы до сих