Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

каждом ударе сердца! Чувствовать, что все мы – муравьи, звезды, призраки, идеи, – все мы – дети единой матери, что все мы страдаем и надеемся, что наступит день, когда глаза наши откроются, мы увидим, что все мы – единое целое, и обретем спасение.

Никогда не забуду я мистических месяцев ожидания. Шум, исходивший от лимонных листьев, от пролетавшей пчелы, от моря, которое не могло успокоиться, все стенало и стучало в дверь мою, от пролетавшего над крышей ворона, заставляли меня страдать и кричать, словно некий бог содрал кожу с моего тела, и оно не могло выдержать даже дуновения ветра.

И однажды я не выдержал. Уже много лет я знал, что для меня есть только один способ спастись от сильной боли или от сильной радости и вновь обрести свободу – заворожить боль или радость волшебным заклятием слова. В тропических странах тонкий, как нить, червь забирается в тело человека и гложет его. Тогда приходит заклинатель, играет на длинной волшебной свирели, и завороженный червь выползает, постепенно разворачивается и уходит целиком. Так и свирель искусства.

Пришли солнечные дни январской оттепели, великой милостию Божьей намеренно вонзенные в самое сердце зимы, чтобы бедные морские пташки могли безопасно нестись и откладывать яйца в скалах. Как-то утром в один из этих дней я окунулся в море, поплавал, согрелся, а затем вышел и обсох на солнце. Не часто в жизни довелось мне испытывать такую легкость тела и ликованье души. Я вернулся домой, взял ручку, – мою свирель, – и с легкой дрожью склонился над бумагой.

Я писал, черкал, не находя соответствующих слов, – слова были то бледными, то бездушными, то бесстыже броскими, то опять-таки абстрактными, без горячего тела, наполненные воздухом. К одной цели стремился я, приступая к делу, но совсем в другую сторону увлекали меня непокорные разнузданные слова: цель исполнилась дерзости, вышла из отливочной формы, в которую я поместил его, беззастенчиво захватила значительно больше пространства и времени, менялась, преобразовывалась, и я уже не мог разглядеть ее лицо. Равным образом не мог я разглядеть менявшуюся и преобразовывавшуюся душу мою.

Тщетно пытался я найти простые слова, без пестрых прикрас, которые не перегружали бы излишней роскошью и не искажали бы моего волнения. Один мусульманский мистик, томимый жаждой, опустил в колодец ведро, желая достать воды. Вытащил он ведро полное золота и высыпал обратно. Снова опустил он ведро, вытащил его полным серебра и высыпал обратно. «Ведомо мне, Боже, что щедр ты сокровищами, но дай мне только воды испить, – жажда мучит меня». Он снова опустил ведро, вытащил воды и напился. Таким, без прикрас и должно быть Слово.

Я остановился, поняв, что время еще не подошло. Тайное превращение в зерне еще не свершилось. Вспомнилось, как однажды оторвал я от ствола маслины личинку и положил ее на ладонь. За прозрачной скорлупой шевелилось что-то живое: тайное действо, должно быть, подходило к концу, и будущая, еще плененная бабочка, легко вздрагивавшая, ожидая, когда наступит для нее священный час выйти на солнце. Она не спешила, полагаясь на свет, на ласковый ветерок, на вечный закон Божий, и ожидала.

А я спешил, желая хоть на час раньше увидеть, как на глазах у меня оперяется чудо, как плоть, вырвавшись из гробницы и из савана, становится душою. Нагнувшись, я стал согревать ее моим теплым дыханием. И вот вскоре по спине личинки пошла трещинка. Постепенно треснул и весь саван сверху донизу, и появилась все еще плотно сжатая, со свернувшимися крылышками, с прижатыми к брюшку ножками, ярко-зеленая, не сформировавшаяся еще бабочка. Она легко вздрагивала, постепенно оживая под моим настойчивым теплым дыханием. Одно крылышко, зеленое, словно появившийся из почки листик тополя, отстало и начало трепыхаться, пытаясь распрямиться полностью, но тщетно, – оно так и осталось только наполовину раскрытым и сморщенным. Вскоре задвигалось, пытаясь распрямиться, и другое крылышко, однако это ему не удалось, и оно осталось трепетать тоже наполовину раскрытое. А я с бесстыдством человека, нагнувшись, дышал на крылышки своим горячим дыханием, но злополучные крылышки оставались теперь неподвижными, свернулись и увяли.

Сердце мое сжалось. В спешке дерзнув нарушить вечный закон, я убил бабочку. На ладони у меня был трупик. Много лет прошло с того дня, но этот легкий трупик бабочки тяжестью лежит на моей совести.

Человек торопится, а Бог не торопится, поэтому дела человеческие – сомнительны и жалки, а дела Божьи – безупречны и несомненны. На глаза мне выступили слезы, и я поклялся никогда больше не нарушать этого вечного закона. Словно дерево, терпеть дождь, зной и ветер и доверчиво ждать, когда придет многожеланный час цвести и плодоносить.

И вот, я нарушал клятву. Личинка Зорбаса еще не созрела, а я уже поторопился вскрыть ее саван. Мне стало стыдно, я разорвал то, что успел намарать на бумаге, пошел и прилег у моря.

Вспомнились слова Зорбаса: «Я делаю все так, будто я бессмертен». Будем же следовать этому пути Божьему и мы, смертные, не из-за мании величия и не из-за бесстыдства, но из-за непобедимого устремления души ввысь. Попытка подражать Богу – единственный способ выйти, хоть совсем немного, хоть на миг, – вспомним летучую рыбку! – из границ человеческих. И самые ценные наказы, которые дает нам Бог, пока мы пребываем заключенными в теле, пока мы еще личинки, – это терпение, раздумье и доверие.

Я смотрел на идущее на закат солнце, на пустынный остров, который счастливо розовел, словно поцелованная щека, слушал маленьких ночных пташек, которые, устав петь и гоняться целый день, хотели уже спать и возвращались на ночлег. Вскоре взойдут звезды, займут друг за другом свои места и начнет вращаться круг ночной. Наступит полночь, наступит рассвет, несомненно, взойдет солнце и закрутится круг дневной.

Божественный ритм. Звезды, птицы, зерно в земле – все подчиняется ему. И только человек бунтует, желая нарушить закон и превратить послушание в свободу. Поэтому изо всех созданий Божьих только он и может грешить. Что значит «грешить»? Нарушать гармонию.

Я решил отправиться в путешествие, чтобы набраться терпения и ждать, а потому поднялся я на небольшое суденышко, отравлявшееся к изящным островам Эгейского моря – Санторину, Наксосу, Паросу, Миконосу. Я уже говорил и сейчас повторяю, что одна из величайших радостей, которых может удостоиться человек в мире земном – весной, когда дует легкий ветерок, отправиться в плавание по Эгейскому морю. По-другому мне Рай и не мог представиться. Какое еще наслаждение на небе или на земле пребывает в такой гармонии с телом и душой человека? Наслаждение это