Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

стал писать в тиши родного дома, пытаясь тоже принять участие в вечной битве. Но время от времени я оставлял бумагу и чернила и отправлялся по дороге среди маслин и виноградников в Кносс. Когда критское чудо, подобно нежданной весне, нежданно поднялось из-под земли, и я впервые увидел каменные ступени, колонны, дворы, фрески, мной овладели невыразимая радость и скорбь об этом восхитительном исчезнувшем мире, о судьбе каждого человеческого свершения, которое пребывает под лучами солнца всего лишь мгновение, равное вспышке молнии, и навечно погружается в хаос. Когда царский Дворец восстанавливался, снова поднимаясь к лучам критского солнца, когда на полуразрушенных стенах возрождались к жизни поединки с быками и женщины с высокой обнаженной грудью, накрашенными губами и волнующимися, заплетенными в косы кудрями, некое Второе Пришествие являлось передо мною, и выходили из-под земли прадавние неведомые предки: мужчины – молчаливые, радостные и многоопытные и женщины – в юбках, расшитых небесными и морскими звездами и земными цветами, а по рукам их извивались ядовитые змеи Бога.

Но теперь, когда я снова пришел по зеленой дороге к священному холму Второго Пришествия и часами гулял среди разрушенных чудес, одна фреска особенно потрясла меня, словно я увидел ее впервые. Конечно же, эта фреска соответствовала нынешним чаяниям и надеждам души моей, и именно поэтому в тот день я впервые понял ее тайный смысл.

Множество рыб счастливо плавало, играя в море, подняв хвост. И вдруг одна летучая рыбка расправила крылышки, сделала рывок и выскочила из моря, чтобы вдохнуть воздуха. Ей было тесно жить всю жизнь в воде, в рабской рыбьей стихии, она решила превозмочь собственную судьбу, вдохнуть свободного воздуха и стать птицей. Только одно мгновение, равное вспышке молнии, и смогла она выдержать, но этого было достаточно. Это молниеносное мгновение было вечностью. Это и есть вечность.

Охваченный сильным волнением и состраданием, смотрел я на эту летучую рыбку, словно это была душа моя, изображенная на стене Дворца тысячи лет назад. «Это священная рыба Крита, которая в прыжке пытается одолеть неотвратимость и вдохнуть свободы, – прошептал я. – Разве не к тому же стремился Христос, Рыба-ΙΧΘΥΣ, – преодолеть судьбу человека и соединиться с Богом, то есть с абсолютной свободой? Разве не к тому же стремится каждая борющаяся душа, – сокрушить границы? Какое счастье, что на земле, и, возможно, впервые на Крите, возник этот символ души, борющейся и умирающей за свободу! Летучая рыбка – вот что есть душа борющегося и непокорного человека».

Я видел, как летучая рыбка устремляется в смертельном прыжке из вод, видел, как мужчина и женщина с тонкими талиями, радостные и проворные, играют с быками на мощенной каменными плитами площадке, видел, как львица спокойно спит среди лилий, и пытался понять тайный смысл этого. Откуда столько мужества и радости? О чем и кому молилась женщина, ликующе воздевшая обнаженные руки, оплетенные черными змеями? Эта неиссякаемая жажда жизни, эта героическая бесстрашная улыбка пред ликом опасности и смерти будили во мне смертельную отвагу предков и многожеланные встречи со Смертью. Словно произошло примирение быка и человека, смерти и души, и теперь они играли вдвоем час, другой, до самого захода солнца, оба обнаженные, оба умащенные благовонным маслом, словно атлеты. «В том грозном мгновении, когда критянин смотрит в бездну, и сокрыта тайна Крита. Я должен открыть ее», – взволнованно думал я.

Христос, Будда и Ленин поблекли во мне. Земля Крита очаровала меня. Я не оглядывался назад, но, подняв глаза кверху, с вожделением и ужасом смотрел вверх на невидимую, еще укутанную облаками вершину. Богообительная Синайская гора, на которой, как я догадывался, вооруженный суровыми заповедями и молниями, обитает мой бог.

Я почувствовал, как новая сила наливается в жилах моих. Новый долг. Словно критская земля обогатилась. Словно душа моя обогатилась, почувствовав, что замешана на множестве прадавнего смеха и плача. Я снова понял, сколь сильное и исполненное мистической уверенности соответствие существует между землей и душой. Так, несомненно, и цветок чувствует, как внутри него поднимается от корней, преобразуясь в запах и окраску, грязь.

Я видел, как душа моя простирается в крови моей, словно мистическая миниатюра Крита: у нее были те же очертания трехмачтового корабля, она жила в те же века, теми же тревогами и радостями, плывя между тремя материками, под тремя мощными плодоносными ветрами священной Азии, пылкой Африки, трезвой Европы. И то, чего я так пылко желал годами, осознанно и неосознанно, теперь еще более властно пробудилось во мне – гармонично упорядочить три эти непохожие страсти и порывы, свершить величайший подвиг – их синтез в священном Единстве трех ипостасей.

Общечеловеческий религиозный символ Святой Троицы переместился во мне на иной, менее символичный уровень и стал жгучей, властной реальностью. Непосредственный высший долг. «Или это, или ничего!» – мысленно поклялся я в минуту душевного порыва. – «Или это, или ничего!» Эта Троица не была дана мне свыше, в готовом виде. Я должен был создать ее. Это был мой долг. Это и ничто другое! Крит не зря расположен между тремя великими духами. Душа моя не зря обрела очертания и судьбу Крита. То, к чему призывал Крит во сне и наяву в течение веков, единый телом и духом со своими людьми, горами, окружающими его пенистыми морями, я должен претворить в совершенное слово. Разве я не сын его? Разве я не земля его? Разве теперь, когда я увидел Крит во всем его древнейшем блеске, разве он не велел мне постичь тайный смысл его борьбы, и то, что столько веков возглашал он и за что сражался, желая донести до людей свое, критское воззвание?

Я отправился обратно. И когда только миновал я маслины и виноградники, когда оказался в Мегало Кастро и вошел в дом? Я не видел ничего: перед глазами у меня в отчаянии металась летучая рыбка. «О, если бы я мог создать душу, которая, разорвет в прыжке, пусть даже на одно только молниеносное мгновение, границы человеческие! – думал я. – Душу, которая уйдет, пусть даже на одно только молниеносное мгновение, от неотвратимости, оставит позади радости, печали, идеи и богов и вдохнет неоскверненного, необитаемого воздуха!»

Дома меня ждало письмо в траурном конверте. Марка была сербской. Я понял. Я взял его, и рука моя дрогнула. Открыть? Я сразу же догадался о скорбном известии. «Умер… Умер…» – прошептал я, и все вокруг потемнело.

Некоторое время я смотрел в окно на надвигавшуюся ночь. Должно быть, вазоны во дворе в тот вечер полили – пахло землей. На колючих ветвях акации каплей росы