Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

«Изыскал камень зеленый распрекрасный. Прибудь незамедлительно. Зорбас». Это были времена, когда уже стали доноситься первые раскаты разразившейся на земле далекой грозы – мировой войны. Миллионы людей содрогались в ужасе, видя, как надвигаются голод, резня, безумие. Все человеческие демоны пробудились и жаждали крови.

В те жуткие дни я и получил телеграмму Зорбаса. Вначале я разозлился. Мир гибнет, жизнь, честь и душа человеческие в опасности, а тут, на тебе – телеграмма, зовущая за тысячи миль взглянуть на распрекрасный зеленый камень! «Будь проклята красота, потому что она бессердечна, и никакого дела нет ей до страдания человеческого!» – сказал я.

И вдруг мне стало страшно. Гнев уже улегся, и я с ужасом понял, что этот бесчеловечный призыв Зорбаса находит отклик в другом, звучащем внутри меня бесчеловечном призыве. Хищная птица взмахнула внутри меня крыльями, собираясь взлететь.

Однако я не поехал. Опять не отважился. Не пустился в путь, не откликнулся на раздавшийся внутри меня божественный зверский призыв, не совершил благородного безумного поступка. Я последовал холодному голосу человеческой логики, взял перо и написал Зорбасу, объясняя ему…

А он ответил: «Ты, хозяин, извини, – писака! Ведь и ты тоже мог, злосчастный, раз в жизни своей взглянуть на прекрасный зеленый камень, но ты его не увидел. Бог – свидетель, иногда, когда делать нечего, я сижу и думаю: “Есть ад или нет?” Но вчера, получив твое письмо, я сказал: “Конечно же, для некоторых писак должен быть ад!”»

Прошли годы. Великие, страшные годы, когда мир словно обезумел, разыгрался, географические границы пустились в пляс, а государства то сжимались, то разворачивались, словно гармошка. И Зорбас, и я затерялись в этой буре. Время от времени я получал от него из Сербии открытку с коротким текстом. «Я еще жив, здесь чертовски холодно, и поэтому пришлось жениться. Погляди на оборот и увидишь ее мордашку. То, что надо! Живот у нее слегка вздулся, потому что она уже готовит мне Зорбенка. Ее зовут Люба. Пальто, которое на мне, с лисьим воротником – приданое жены. Подарила она мне и свинью с семью поросятами – чудаковатая порода! Нежно обнимаю тебя, Алексис Зорбич, бывший вдовец».

В другой раз он прислал мне из Сербии вышитую черногорскую шапку с серебряным колокольчиком на кисти. «Носи ее, хозяин, носи ее всякий раз, когда пишешь свою дрянь, – и я ношу такую же шапку, когда работаю. Люди смеются: “Ты с ума сошел, Зорбас, – чего это ты колокольчик носишь?” А я только посмеиваюсь и не отвечаю. Только мы двое, хозяин, и знаем, почему носим колокольчик».

Между тем я снова прилип к перу и бумаге. Слишком поздно познакомился я с Зорбасом, спасения для меня уже не было: я неисцелимо стал писакой.

Я стал писать. Но что бы я ни писал, – стихи, драмы, романы, – настрой и форма произведения невольно всякий раз получались драматичными. Творчество мое было полно противоборствующих сил, смятения, погони за утраченной уравновешенностью, возмущения и бунтарства. Полно предвещаний, искр надвигающейся бури. Сколько бы я ни старался придать своим писаниям уравновешенную форму, они вскоре приобретали порывистый драматичный ритм. Спокойный голос, которым я пытался говорить, вопреки моей воле, становился кличем. Вот почему, закончив одно произведение, я не испытывал облегчения и в отчаянии принимался за другое. Я всегда надеялся, что сумею примирить темные и светлые силы, находившиеся в те дни в состоянии войны, и предугадать будущую гармонию.

Драматичная форма дает творчеству возможность отображать, воплощая их в противоборствующих героях произведения, разнузданные силы нашего времени и нашей души. Я пытался пережить, насколько можно более верно и напряженно, ту интересную эпоху, в которую мне выпал жребий родиться.

У китайцев есть странное проклятие: «Будь ты проклят! Чтоб ты родился в интересную эпоху!» Мы родились в интересную эпоху, полную противоречивых стремлений, перипетий и столкновений. Столкновений не только, как прежде, между добродетелями и пороками, но – и это наиболее трагично – между добродетелями и добродетелями. Старые признанные добродетели стали утрачивать свое значение, они не могут больше удовлетворять религиозные, моральные, духовные, социальные запросы современной души. Словно и сама душа человеческая выросла и не умещается более в старых формах. В глубине нашей эпохи, в глубине каждого современного человека, осознанно или неосознанно, идет беспощадная междоусобная война между старым, некогда всемогущим мифом, который уже выдохся, но отчаянно борется, пытаясь еще задавать ритм нашей жизни, и новым мифом, который пытается, еще неумело и неорганизованно, завладеть нашими душами. Поэтому каждый живой человек ныне мучим драматичной судьбой своего времени.

И более всех художник. Существуют люди с особо чувствительными губами и кончиками пальцев, которые с приближением бури чувствуют легкий зуд, словно от покалывания тысяч иголочек. Таковы губы и кончики пальцев художника. Когда он с такой уверенностью говорит о надвигающейся буре, виной тому не фантазия, но его губы и кончики пальцев, уже ощущающие первые искры бури. Мы должны героически признать, что спокойствие, беззаботная радость, так называемое счастье принадлежат другим эпохам – прошлым или будущим, но не нашей. Мы уже вступили в созвездие смятения.

Однако, не стремясь к тому осознанно, отображая это смятение, я старался преодолеть его и найти – найти или создать – спасение. В писаниях моих я зачастую брал за основу давние времена и легенды, однако сущность их была нынешней, живой, терзаемой современными проблемами и нынешними тревогами.

Но еще более чем тревоги, мучили и очаровывали меня, побуждая запечатлеть их облик, великие, неопределенные, еще перемещающиеся надежды, благодаря которым мы еще стоим на ногах и с верою смотрим вперед, по ту сторону бури, на судьбу человеческую.

Меня мучила забота не столько о переживающем распад человеке нынешнем, сколько о находящемся в процессе становления, рождающемся человеке будущем. Я считал, что сегодня художник, отобразив надлежащим образом свои глубочайшие внутренние предчувствия, поможет будущему человеку родиться хотя бы на час раньше и хотя бы чуточку более совершенным.

Все более догадывался я и об ответственности художника.

«Реальность, – думал я, – не существует в готовом и завершенном виде, независимо от нас, но возникает только во взаимодействии с человеком и соответствует ценности человека. Пишущий и действующий прокладывает русло, и реальность может устремиться по этому руслу, которое без нашего вмешательства не приняло бы ее. Поэтому ответственность, хотя, конечно, и не полностью, но в значительной степени лежит на нас.

В другие, уравновешенные эпохи творчество писателя, возможно, и было игрой, однако сегодня оно – тяжкий долг, цель которого – не развлекать разум сказками, помогая ему забыться, но провозлашать мобилизацию всех светлых сил, которые