Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Возвращение на родную землю – решающе. Удобная, коварная кора трескается, заслон открывается, оживают вампирами и мечутся, обретя полное сознание, те вероятные прежние «мы», которых мы убили, все те лучшие «я», которыми мы могли стать, но не стали из-за лени, убожества и малодушия.

И мука эта становится еще нестерпимее, когда родная твоя земля груба и неуютна. Когда ее горы, море и люди, созданные из скал и горько-соленой воды, не позволяют тебе ни на минуту почувствовать уют, стать мягче и сказать: «Довольно!» Криту присуще что-то нечеловеческое. Не знаю: может быть, Крит любит своих детей, и потому мучит их. Знаю только одно: он истязает их до крови.

Однажды, когда шейха Глайлана, сына Хараса, спросили: «Что должны делать арабы, чтобы не лишиться могущества?», он ответил: «Все будет хорошо, пока они будут держать в руках меч, носить на голове чалму и скакать на конях!» Я дышу воздухом Крита, смотрю на критян и не знаю никакого другого народа, который столь верно следовал бы этой гордой арабской заповеди.

В самый решающий час моей жизни, когда юноша из множества возможностей выбирает единственную, с которой соединяет свою судьбу, вступая в возраст зрелого мужа, в этот самый решающий час три критские истории спасли, – не спасли, а попытались спасти, – мою душу. Возможно, они могут спасти и другие души, а потому позвольте рассказать о них. Они очень простые, с толстой деревенской скорлупой, тот, кто сможет разбить эту скорлупу, трижды вкусит львиного мозга.

1. Один пастух из Аногии, сурового селения на скалистых склонах Псилорита, слушал, как односельчане рассказывали невероятные чудеса о Мегало Кастро. В этом городе есть якобы все блага мирские и при том – сколько душе угодно: соленой трески – навалом, сардин и копченой селедки – бочками, одни лавки забиты сапогами, в других продают в изобилии ружья, кинжалы, ножи и порох, еще в других выпекают каждое утро множество белого хлеба и булок. А как наступит вечер, есть там женщины, которые, если их потрогать, не норовят убить, как критянки, и тело у них – белое и вкусное, как булочка.

Наслушался пастух про все эти чудеса, потекли у него слюнки, и Мегало Кастро предстал в воображении его критским раем, где в изобилии соленая треска, ружья и женщины. Слушал он, слушал, и вот однажды в полдень не вытерпел, затянул потуже свой широкий пояс, повесил через плечо самую нарядную разукрашенную сумку, взял пастушеский посох и спустился с Псилорита. Через несколько часов показался Мегало Кастро. Был еще день, и городские ворота были открыты. Пастух остановился в воротах, – всего один шаг отделял его от рая. И вдруг душа его встрепенулась. Словно почувствовала душа его, что овладело ею желание и что не распоряжалась она уже собой полностью как тогда, когда была она свободною. И устыдилась душа. Нахмурился критянин: честолюбие восстало в нем.

– Захочу – войду, захочу – не войду, – сказал он. – Не войду!

Повернулся он к Кастро спиной и отправился обратно в горы.

2. В другом критском селе, в Белых горах, умер молодой и красивый парень. Четыре лучших его друга собрались вместе, и один из них сказал:

– Пошли посидим у него ночью, чтобы женщины отдохнули от плача.

– Пошли, – ответили все удрученно.

Был то первый молодец в селе, двадцати лет от роду, и смерть его была для них ножом в сердце.

– Знаете что, ребята, – сказал один из друзей, – сегодня мне принесли ракии, отменнейшей ракии, которая и мертвых воскрешает. Так я возьму с собой бутылку?

– Мать моя сегодня хлеба напекла. Принесу ячменных бубликов, – сказал другой.

– А у меня есть свиные колбасы. Захвачу с собой пару колец, – сказал третий.

– А я принесу стаканы и свежих огурцов, – сказал четвертый.

Взял каждый свою долю, спрятал под короткую суконную накидку, и вечером все четверо собрались в доме у покойника.

Украшенный цветами базилика и майорана, покойник лежал в гробу, установленном на кровати, посреди комнаты, ногами к двери, а вокруг причитали женщины.

Друзья поздоровались и сказали:

– Ступайте спать, женщины. Мы посидим с ним ночью.

Женщины ушли и заперлись в своих покоях. Друзья придвинули скамьи, поставили у ног ракию и закуску и со слезами на глазах смотрели на покойника. Все молчали. Прошло полчаса, прошел час. Наконец, один из них поднял глаза и сказал:

– Ну, что, ребята, выпьем по одной?

– А что? Мы ведь не покойники, выпьем! – отозвались все.

Они нагнулись, взяли закуски, один из них развел огонь, поджарил колбасу, и похоронная комната наполнилась аппетитными запахами. Друзья наполнили стаканы и, зажав их в ладонях, чтобы не было слышно, чокнулись.

– Бог его простит! За нас!

– За нас! Бог его простит!

Они выпили по стакану, затем по второму, по третьему, принялись за еду. Бутылка кончилась, и настроение поднялось.

Друзья снова посмотрели на покойника, и тут один из них указал краем глаза на покойника и неожиданно предложил:

– Ну, что, ребята, подрыгаем его?

– Подрыгаем!

Они подтянули шаровары, засунув край за пояс, чтобы было легче двигаться, перенесли покойника к порогу, открыли дверь во двор и поплевали на руки.

– Хоп! Хоп!

И они принялись подбрасывать мертвое тело.

3. И еще одна история, последняя.

Близился рассвет дня Воскресения Христова. В критских горах священник Кафатос спешил из одного села в другое, воскрешая Христа. Спешил он потому, что сел было много, а священник только один, и он должен был успеть совершить Воскресение до рассвета. Затянув пояс, в тяжелой ризе и с Евангелием в серебряной оправе, он пролазил всю святую ночь по горам, едва успевая перевести дыхание, – прибегал в одно село, творил воскресение и тут же, высунув язык, бросался в другое.

В последнем, вклинившемся между скал селении крестьяне собрались с зажженными лампадками в церквушке, украсив ее двери и иконы принесенными от ручья ветвями лавра и мирта. В руках у них были свечи, и они ждали Великого Слова, чтобы зажечь их.

И вот в тишине послышался шум осыпавшихся камней, словно лошадь торопливо взбиралась по склону.

– Идет! Идет!

Все устремились наружу. Восток уже розовел, небо улыбалось. Послышалось тяжелое дыхание, радостно залаяли пастушьи псы. И вдруг из-за кудрявого дуба выскочил с грудью нараспашку, весь в поту, разгоряченный спешкой, возбужденный от множества уже совершенных воскрешений Христа, черный, приземистый, с растрепанными волосами старый поп Кафатос.

В это мгновение из-за горной вершины появилось солнце. Священник одним прыжком очутился перед крестьянами, раскрыл объятия и закричал:

– Христос воскреснулся, ребята!