Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Всматриваться и видеть очень опасно, ибо можно прийти в ужас от открытия жуткой тайны: для Борющегося не имеет значения человек, – значение для него имеет искра, жгущая человека: красная линия есть его движение, проходящее сквозь людей, словно составленные из черепов четки. Я следую за этой красной линией, – только она одна во всем мире имеет для меня значение. И да почувствую я, как проходит она и сквозь мой череп, пронзая и сокрушая его: добровольно приемлю я неотвратимость.

Впрочем, останемся в границах человеческих: только внутри них можем мы трудиться и исполнять свой долг. Не будем стремиться дальше – на самый край, ибо у края зияет пропасть, а силы наши могут исчерпаться. На краю пребывает Будда с безмятежной, язвительной улыбкой – великий фокусник, которому стоит только дунуть, и мир исчезнет. Мы же не хотим ни чтобы мир исчез, ни чтобы Христос унес его на своих плечах на небо. Мы хотим, чтобы мир жил и боролся вместе с нами: мы любим его, как гончар любит свою глину. Другого рабочего материала, другого незыблемо пребывающего над хаосом поля для сева и жатвы у нас нет.

27. Кавказ

Еще находясь в Италии, я получил от Министерства Социального Обеспечения телеграмму с предложением возглавить Генеральное Управление Министерства и отправиться с особой миссией на Кавказ, где более ста тысяч греков подвергались опасности, и попытаться спасти их, переправив в Грецию.

Впервые в жизни мне представлялась возможность действовать и бороться уже не с теориями да идеями, не с Христами да Буддами, но с живыми, облаченными в плоть и кость людьми. Я обрадовался, потому что мне уже надоело сражаться с тенями и скитаться из края в край, таская за собой вопросы и выискивая ответы. Вопросы то и дело возникали новые, а ответы то и дело отодвигались: вопросы громоздились друг на друге, словно змеи, и душили меня. Представлялась прекрасная возможность проверить, только ли практика способна дать ответ, рассекая своим мечом неразрешимые узлы теории.

Согласился я и по другой причине: мне было больно за мою вечно распинаемую нацию, которой опять грозила опасность на Прометеевой горе Кавказе. Не Прометей, но Греция была вновь пригвождена теперь Властью и Насилием к Кавказу, который есть ее крест, и нация взывала. Взывала о спасении не к богам, а к людям – к своим детям. Так, отождествляя нынешние страсти с вечными страстями Греции, вознося современное трагическое действо до символа, я дал согласие.

Я уехал из Италии, прибыл в Афины, взял с собой десяток избранных соратников, большинство из которых были критяне, и отправился на Кавказ, чтобы увидеть на месте, как можно спасти тысячи этих душ. На юге курды хватали греков и прибивали всем им подковы к ногам, с севера шли с огнем и мечом большевики, а посредине находились батумские, сухумские, тифлисские и карские греки, на шее которых все туже затягивалась петля, – нагие, голодные, больные ждали они смерти. И снова с одной стороны – Власть, с другой – Насилие, вечные союзники.

Как прекрасно устремляться к трудной цели вместе с пламенными и честными соратниками. Мы оставили позади берега Греции, и вот однажды утром из мутного сочетания моря и неба появился совсем бледный Константинополь.

Слегка накрапало, белоснежные минареты и черные кипарисы пробивались сквозь туман, словно мачты затонувшей флотилии. Святая София, Дворцы, полуразрушенные крепостные стены столицы империи исчезали среди тихого, безнадежного дождя. Собравшись на носу парохода, мы пытались пронзить взглядами густую мглу. Один из моих товарищей выругался.

– Будь ты проклята, блудница, спящая с турком! – сказал он со слезами на глазах.

– Пройдут года и времена, и снова будет нашим… – пробормотал другой.

А мое сердце даже не дрогнуло. В другой раз, окажись я в этих легендарных водах, мне вспомнились бы сказания и народные песни, великие чаяния переполнили бы сердце мое, а на руках моих я чувствовал бы крупные, горячие слезы иконы Богородицы. Но в тот день легендарный город показался мне очень далеким, очень нереальным зеркальным отображением желания, созданием из тумана и воображения.

Два дня мы издали смотрели на Константинополь, ожидая, когда море успокоится и мы снова отправимся в путь. Я был рад, что шел дождь и мы не видели его, радовался, что поднявшаяся на пароход турецкая охрана не позволила нам сойти на берег и ступить на отуреченную святую землю. Все это очень хорошо гармонировало с моим горестным, раздраженным душевным настроем, с гордым до безумия сердцем, не желавшим показать, как ему больно.

Шел дождь. Константинополь все время погружался в пучину. Море стало сочно-зеленым, и волны мало-помалу успокаивались. Утром третьего дня мы, наконец, отплыли. Мы прошли через Босфор. Густые сады были видны все реже. Все реже попадались и дома. И европейский и азиатский берег слева и справа становились суровее. Мы вошли в грозные воды Черного моря. Снова подул сильный ветер, запахло соленым морем, волны бросались, вскруглялись, пенились и ржали, словно белые кони Гомера. Собравшись у меня в каюте, мы говорили о многострадальной израненной бессмертной Греции, о нашей ответственности там, куда мы направлялись и о том, что мы должны не посрамить родину.

Не буду рассказывать о перипетиях нашей миссии. Целый месяц скитались мы с товарищами по городам и селам, где были разбросаны греки. Мы проехали через Грузию и оказались в Армении. В те дни вблизи Карса курды схватили трех греков и подковали их, как мулов. Они стояли уже неподалеку от Карса, и пушки их грохотали и днем и ночью.

– Кто-то из нас должен остаться в Карсе, чтобы собрать всех греков, мужчин, женщин и детей, их скот и пожитки, а затем отвести их в Батумский порт, – сказал я. – Я уже послал рапорт и теперь ожидаю прибытия кораблей, которые привезут продовольствие, одежду, медикаменты и заберут людей. Кто хочет остаться в Карсе? Миссия будет опасной, предупреждаю заранее!

Старейшины карских греков слушали, собравшись вокруг и ожидая от наших слов решения своей судьбы.

Все десять товарищей тут же изъявили желание остаться. Я остановил выбор на самом видном из них, раненном в старых войнах, моем старом любимом соученике. Держался он молодцом, легко и беззаботно, радуясь, что можно поиграть со смертью.

– Оставайся ты, Ираклис, – сказал я. – Бог Греции да будет с тобой!

– Если откину копыта, не поминайте лихом! – засмеявшись, ответил тот. – А вас Бог простит!

Мы простились, пожав ему руку. Через несколько недель он прибыл в Батуми весь в пыли, в изодранной