Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Мимо прошло девочка не старше семи лет. Множество тоненьких косичек закрывали ее плечи, а в каждую косичку была вплетена то ракушка, то бирюза, то бронзовый полумесяц от сглаза. Она проходила передо мной, покачивая бедрами, словно зрелая женщина, и в воздухе пахло мускусом.

В полдень на возвышавшийся напротив минарет поднялся муэдзин с белоснежной бородой и в зеленой чалме. Закрыв ладонями уши и глядя в небо, он принялся приятным звонким голосом созывать верующих на молитву. Муэдзин призывал, а аист взлетел в раскаленный воздух и опустился на вершину минарета, став на одной ноге.

Обратившись весь в слух и зрение, я слушал и смотрел, вкушал благоуханный сладчайший плод и был счастлив. Закрыл было глаза, но испугавшись, что усну и утрачу это блаженство, снова открыл их. Передо мной была прославленная площадь Бухары – пустынный Регистан. Некогда паломники изо всех мусульманских стран охваченные неистовым пылом собирались здесь весною оплакивать двух невинно убиенных сыновей Али – Хасана и Хусейна. Приходили караваны, груженные пряностями, яблоками, финиками и священными блудницами. Впереди – юноши верхом на белых конях с белым голубем в руке, с выбритой головой, посыпанной пеплом и соломой, а за ними – верующие в белоснежных бурнусах, неистово бьющие себя ятаганами по голове, так что кровь брызгала на изогнутые усы, бороды и белые бурнусы. Сорок дней и ночей скорбели они, стеная: «Хасан, Хусейн! Хасан, Хусейн!» А затем ложились под цветущими деревьями и, стеная и истекая кровью, совокуплялись со священными блудницами.

А теперь прославленная площадь Регистан пуста, восхитительная многоцветная мечеть полуразрушена: призраки исчезли с первым петушиным криком.

К чему было все это божественное наваждение, вся эта сумятица, плач человеческий? К чему?

Горечь опустилась на душу мою. Устав воскрешать мертвых, я закрыл глаза, чтобы уснуть и забыться. И приснился мне сон: волнующие женские губы, – сами по себе, без лица, – повисли в воздухе. Губы зашевелились, и послышался голос: «Кто твой бог?» – «Будда!» – не колеблясь, ответил я, но губы снова зашевелились: «Нет! Нет. Эпаф!»

Я вскочил. Вся таинственная работа, свершавшаяся в течение трех этих месяцев в подземельях моего разума, открылась предо мною. Открылся заслон, скрывавший глубины существа моего, и я увидел. Все это время я мучился и боролся, пытаясь среди терниев, словно змей, сменить одеяние, облачившись в новое. Испытывал муки, но не знал, почему. И вот этот сон: Будда был старым одеянием, Эпаф – новым.

Эпаф – бог прикосновения, предпочитающий плоть тени, как и волк, не удовлетворяющий глада словами. Он не полагается ни на зрение, ни на слух, он должен прикоснуться, взять в свои ладони землю и человека, ощутить их тепло, сочетать их с собственным теплом и стать с ними единым целым. И душу тоже сделать телом, чтобы прикоснуться к ней. Самый достоверный, самый трудолюбивый из богов, ступающий по земле, любящий землю и желающий вновь сотворить ее по собственному образу и подобию. Таков мой бог.

Молча, беззвучно творила Россия чудо свое. Словно змей, еще не заполнивший собою новую кожу, мерзнущий и влачащийся, чтобы погреться на солнце, влачилась душа моя к новому солнцу. Проснувшись, я уже был не тем, что прежде, потому что прежде не знал, а теперь знал. «Но как может греза изменить жизнь человеческую?» – спрашивал я. И отвечал: «Она не изменяет. Не изменяет ее, а только провозглашает, что изменила».

«К чему, – спрашивал я, – к чему это исступленное борение, овладевающее человеком? Какова его цель?» Прежде я бы только блаженно улыбнулся: «Игра воображения. Мир не существует. Несправедливость, голод, радость, печаль, борьба не существуют. Все это – призраки, рассеивающиеся при малейшем дуновении».

Я стремительно поднялся, чувствуя облегчение. На прославленную площадь Регистан медленно опускались сумерки. Я поднял голову. «Какова цель? Не нужно спрашивать. Никто не знает этого. Даже Бог, потому что Он тоже идет вперед вместе с нами, ища, подвергаясь опасностям, борясь. Голод, несправедливость, густой мрак существуют в сердце, а то, что мы видим, – не призраки: сколько на них ни дуй, все равно не рассеются. Они – из плоти и кости. Прикоснись к ним: они существуют. Разве ты не слышишь их зова? Они взывают. О чем они взывают? О помощи. К кому они взывают? К тебе! К тебе и ко всем людям! Встань! Долг наш – не вопрошать, но, взявшись всем вместе за руки, совершить восхождение».

Когда по прошествии трех этих месяцев возвращаясь в Грецию, я снова оказался в Берлине, а затем – в Вене, мир изменился. Нет, не мир, а мое видение мира. То, что прежде представлялось мне необычайным и восхитительным, – фривольные танцы, современная варварская музыка, размалеванные женщины, размалеванные мужчины, резкая ироническая усмешка, неуемная страсть к золоту и ласкам, – все это теперь вызывало у меня тошноту и содрогание, и я видел в этом предвестие конца. Тяжкий смрад стоял в воздухе, словно мир гнил. Такой запах, должно быть, стоял на Содомом и Гоморрой.

Такой запах стоял, должно быть, и над Помпеями незадолго до того, как они обратились в пепел. Как-то ночью, когда я бродил по залитым ярким светом, заполненным женщинами улицам Вены, перед моим мысленным взором возник вдруг этот греховный город наслаждения. Увидев его впервые, я был слишком молод и не смог, да и не пытался увидеть то ужасное предупреждение, которое посылает нам этот город. Тогда мне в голову и прийти не могло, что его участь в один прекрасный день может стать нашей участью. Тогда мир еще представлялся мне незыблемо покоящимся на плечах Христовых, а теперь… И я решил сделать на обратном пути небольшой крюк, чтобы снова увидеть этот город.

Небо было слегка подернуто облаками, пороги и дворы покрыты весенними травами, улицы, – как мне и нравится, – пусты, и я, насвистывая, бродил в одиночестве по покинутому городу.

Дома были открыты: ни дверей, ни хозяев. Таверны, храмы, театры, термы – все пусто. На стенах – все те же выцветшие обнаженные танцовщицы, глуповатые амурчики, петухи, собаки и сцены разнузданного скотоложства.

Вдруг некий глас послышался мне: «О, если бы мой бог дал мне вот так же прогуливаться по Парижу и по Лондону, разговаривая по-русски с товарищами!» Я вздрогнул: ужасное подозрение пронзило все мое существо.

Помпейские погреба были полны вина, женщины – распутны, ухожены и бесплодны, мужчины – верочужды,