Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Могу.

Я взял бутылку.

– Твое здоровье, Панаит! Человек есть зверь пустыни. Бездна вокруг каждого человека, а моста нет. Не горюй, Панаитаки: разве ты сам того не знаешь?

– Пей быстрее! – сказал он голосом, в котором звучала усталость. – И я тоже выпью. В горле пересохло.

И, стиснув зубы, добавил:

– Я это знаю. Но все время забываю.

– Это большое твое достоинство, Панаит. Было бы очень жаль, если бы ты не знал этого: тогда ты был бы идиотом. Было бы очень жаль, если бы ты это знал и не забывал: тогда ты был бы холодным и бесчувственным. Но ты – настоящий человек: пылкий, исполненный безрассудства, клубок из надежд и разочарований до самой смерти.

– Вот мы и Горького повидали. И это дело сделано! – сказал он, снова сунул в карманы бутылки, собрал свертки и сверточки, и мы ушли.

На улице Истрати сказал:

– Горький показался мне очень холодным. А тебе?

– А мне – очень скорбным, безутешным.

– Так пусть бы кричал, пил, плакал, чтобы полегчало! – возмущенно прорычал Панаит.

– Один мусульманский эмир, потеряв на войне близких, отдал мужчинам своего племени такой приказ: «Не плачьте и не кричите, чтобы боль не унималась!» Это, Панаит, самое гордое повиновение, к которому может принудить себя человек. Поэтому Горький мне очень понравился.

На другой день я проходил мимо Большого Московского собора и зашел внутрь. Необозримый храм, гордость царской России, был пуст, без освещения, не отапливался. Полихромные литании, святые с золотыми нимбами мерзли в пустынном зимнем мраке. Старушки, присматривавшей за порожним, без монет дискосом на ящике, явно недоставало, чтобы своим дыханием, словно дым, валившим у нее изо рта и ноздрей, согреть всю эту дрожавшую от холода толпу святых.

Вдруг сверху, с женской половины донеслось необычайно сладостное пение псалмов, исполняемых мужскими и женскими голосами. Я отыскал идущие винтовой лестницей мраморные ступени и стал подниматься. Передо мною с трудом двигались едва заметные в полумраке несколько стариков и старушек в платках.

Поднявшись до конца лестницы, я оказался в теплом углу – в раззолоченной часовне с горящими лампадами, стоящими на коленях людьми и алтарем, заполненным дьяконами, попами, владыками в золоте и шелках…

Никогда не забуду теплоты и уюта этого угла. Мужчины – в большинстве своем старики с бакенбардами, как в былые времена аристократы или лакеи в домах аристократии; женщины – закутаны в белоснежные платки. Сытый, румяный Христос сиял с иконостаса, а грудь его была вся в орденах – серебряных и золотых ногах, руках, глазах и сердцах человеческих.

Я стоял в полный рост среди коленопреклоненной массы, не в силах справиться с охватившим меня волнением: душераздирающим прощанием представилось мне это собрание. Словно друзья сошлись на проводы горячо любимого человека, который отправлялся в дальний, опасный путь… С неописуемой скорбью последние верующие расставались с возлюбленным образом своего Бога, тогда как первые верующие нового образа страшного Таинства в беспощадном порыве крушили старые немощные идолы… Мы переживаем безжалостный критический момент, когда старая религия умирает, а новая рождается в крови.

Время, в которое мы живем, (и, что еще страшнее, – время, в которое предстоит жить нашим детям и внукам) – трудное время. Но Трудность всегда была тем великим беспокойством, которое будит и стимулирует все наши порывы – добрые и злые, заставляя прыгать через неожиданно вырастающие перед нами препятствия. Мобилизуя все наши силы, которые в противном случае попросту спали бы или же действовали бы вяло и вразнобой, мы порой достигаем результата, превосходящего наши ожидания. Потому что эти мобилизованные силы – не только наши, личные, и даже не только человеческие. Толчок, совершаемый при прыжке, пробуждает в нас силы трех порядков: личные, общечеловеческие и дочеловеческие. В момент, когда человек сжимается, подобно пружине, чтобы совершить прыжок, жизнь всей планеты тоже сжимается внутри нас, исполняясь порыва. Тогда мы ясно постигаем простейшую истину, о которой столь часто забываем в беспечные, бесплодные минуты легкой жизни: человек не бессмертен, но служит Чему-то или Кому-то бессмертному.

Когда литургия окончилась и последние верующие стали медленно спускаться по мраморным ступеням, ко мне подошел тщедушный, бледный, страдающий от кашля юноша с русой бородкой и усталыми голубыми глазами.

– Вы тоже с нами? – с чувством спросил он. – Вы не предали Христа?

– Если он меня не предаст, то и я его не предам, – ответил я.

– Христос никогда не предает, – сказал юноша, смущенный моими словами. – Он никогда не предает, это его предают. Впрочем, нынче холодно: идемте ко мне, выпьем горячего чаю.

Его отец был старый аристократ и имел большой дом. Теперь его потеснили, ограничив двумя комнатами, а остальную часть дома отдали семьям рабочих. К тому же комнаты ему выделили более темные, потому что маленьких детей у него не было, а у рабочих были, и солнечный свет им был необходим. Чтобы иметь средства к существованию, юноша работал на заводе, но он был еще и поэтом, и когда удавалось найти немного времени, писал песни.

– Теперь я пишу большую песню – диалог Христа и рабочего, – сказал он. – Утро, ревут заводские сирены, холодно, идет снег. Рабочие и работницы, изнуренные работой, дрожа от холода, спешат на фабрики. Мой рабочий берет за руку Христа и водит его по фабрикам, шахтам, портам. «За что они терпят адские муки? Что они сделали?» – вздыхает Христос. «Не знаю, – отвечает рабочий. – Это ты должен сказать мне». Затем он ведет Христа в сырую лачугу с угасшим очагом и плачущими голодными ребятишками. Рабочий закрывает дверь, хватает Христа за руку и кричит: «Как нам быть с кесарем, учитель? Что есть его и надлежит отдать, и что есть наше и надлежит взять?»

Юноша умолк, тяжело дыша, в волнении размахивая руками.

– И что же? – спросил я. – Что ответил Христос?

– Не знаю, – ответил последний верующий, испуганно оглядываясь вокруг. – Еще не знаю. Вернее – уже не знаю.

Юноша упал в выпотрошенное кресло, закрыл ладонями лицо и прошептал:

– За что? За что?

«И этот тоже вопрошает, – подумалось мне. – Вопрошает и не может найти ответа. Так мог ли ответить Христос? Почему он не спросит Ленина?»

– Почему ты не спросишь Ленина?

Вопреки желанию голос мой прозвучал гневно.

– Его я спрашивал.

– И что же он ответил?

– «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» Да я ведь тебя о душе спрашиваю, Николай Ильич! – воскликнул я в сердцах. – О Боге и о вечности!»

– И что же?

– Только пожал плечами и засмеялся. Пробормотал: «Буржуй…», бросил на пол дымящуюся сигарету и растоптал ее каблуком.