Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

ни запаздывали дожди и снега, он будет хранить зерно, не забывая о нем, пока оно не прорастет колосом. Он терпелив, упрям, уверен и обладает невероятной выдержкой. Расскажу только один эпизод из его молодости, когда он был рабочим в Тифлисе, и ты сам поймешь.

Это были времена, которые сейчас кажутся сказкой, когда великие вельможи в России, напившись допьяна, выстраивали у себя в парках мужиков в ряд и упражнялись на них в стрельбе. Но рабочие уже начали организовываться, и царская полиция время от времени хватала вождей рабочего класса, бросала их в тюрьмы, ссылала в Сибирь, убивала. Однажды рабочие, разгружавшие вагоны в Тифлисе, объявили забастовку. «Улучшите нам жизненные условия, чтобы и мы жили по-человечески, или не будем работать», – заявили они. Полиция бросилась на них, схватила около полусотни, выстроила их в ряд в одном из селений близ Тифлиса, а напротив выстроилась шеренга царских солдат: у каждого в руке – кнут с гвоздями.

Один за другим рабочие раздевались до пояса, проходили вдоль солдатской шеренги, а солдаты изо всех сил стегали их кнутом. Кровь хлестала, боль невыносимая, многие так и не смогли пройти вдоль всего строя, потеряв сознание. Несколько человек упали замертво.

Настал черед вождя рабочих. Он сбросил спецовку, обнажил тело и, идя на мучения, склонился к земле, сорвал нежную травинку и взял ее в зубы. А затем медленно, ни разу не согнувшись, обошел одного за другим всех солдат. Кнут яростно хлестал, кровь брызгала из ран, но он так и не раскрыл рта, не проронил ни звука. Солдат зло взяло от желания учинить над ним расправу: каждый стегал его по несколько раз, но он безропотно, не дрогнув, прошел вдоль всего строя, а поравнявшись с последним солдатом, вынул стиснутую между зубов травинку и дал ее солдату со словами: «Возьми это на память. Видишь: я даже не прикусил ее. Меня зовут Сталин».

Итка взглянула на меня и улыбнулась:

– Эту зеленую травинку все мы, русские, вот уже годы держим в зубах, стараясь не прикусить ее. Теперь понимаешь?

– Понимаю, – вздрогнув, ответил я. – Жизнь очень тяжела…

– А душа человеческая еще тяжелее, – сказала Итка и положила руку мне плечо, словно желая придать мужества.

Я слушал рассказ пламенной Итки, высоко подняв голову, словно надо мной веял порывистый вихрь, примчавшийся из далекой степи. Восточный ветер, несущий разрушение и созидание, кружил мне голову.

Более всего и изо дня в день все сильнее производило на меня впечатление вот что. В шумных городах и среди заснеженных равнин России я впервые столь явственно узрел Незримого. Под «Незримым» я подразумеваю не какого-то поповского бога, не некое метафизическое сознание или совершенное Сущее, но ту таинственную Силу, которая использует нас, людей, – как до нас использовала животных, растения и материю, – в качестве своих носителей, рабочей скотины, в своем устремлении к некоей Цели, двигаясь по некоему пути. Здесь чувствуешь, как вокруг витают слепые силы, созданные игрой зрения и света.

Независимо от логики и заумных дискуссий, независимо от экономических потребностей и политических программ, будучи выше всех Советов и комиссаров, здесь действует и повелевает Дух нашей эпохи – сумрачный, хмельной, беспощадный. От самого скотообразного мужика и до святого образа Ленина все, осознают ли они это или нет, являются его помощниками.

Дух этот превыше программ, превыше идей, превыше самой России. Он витает над всеми ими, затем оставляет их позади и ведет за собой весь мир.

Попав в эту страшную мастерскую, я задавал философские вопросы верующим, строящим новую Россию. Тогда я еще пребывал во власти суетных мирских забот буржуа, который, поев и насытившись, расположен к беседе и развлечениям: я не видел мира зримого и стремился увидеть мир незримый, словно пришед с асфоделового луга Будды.

Рассказывают, что как-то утром, уже в старости Сократ, прогуливаясь по агоре, решил остановить первого встречного юношу и, заведя с ним разговор, очаровать душу его. Но в то утро вместо юноши повстречался ему пришедший с Востока старый индийский мудрец. Несколько лет назад отправился он пешком в путь, чтобы повидать Сократа. И вот, увидав Сократа, бросился он ему в ноги, обнял колени и сказал:

– Будда! О, мудрец, обретший избавление от земного, победитель жизни и перевоплощения, владыка богов, белый слон, стопами своими разрывающий обольстительную пеструю ткань! О, тело, пребывающее вне зрения, слуха, обоняния, вкуса, осязания! Наклони чашу милосердия, что во длани твоей, и излей меня, словно каплю, в океан небытия! Господи, протяни длань твою и укажи мне путь вечной утраты!

А Сократ, приличия ради скрыв свою ироническую усмешку, вызванную варварскими словесами, ответил:

– О, чужеземец, если я верно понял, ты говоришь о богах и вечности. Отведу-ка я тебя к моему другу иерофанту в Элевсин. Ему ведомо, как возник мир, откуда мы пришли и куда идем, и что звезды превосходят величиной Пелопоннес. Ведомо ему также, что Бог есть яйцо, сияющее в эребе, и научит он тебя заклинанию белого кипариса… Меня же, извини, заботят только эта земля и человек.

Как смеялся бы Сталин, если бы на другой день я пришел в Кремль и задал ему вопросы старого индийца!

Светает. Я выглядываю из окна. Причудливые созвездия – серпы и молоты да красные звезды люминесцируют разноцветными электрическими лампочками в тусклом свете зари, красные надписи очерчивают улицы. Пытаюсь разобрать буквы. Постепенно свет прибывает, и я складываю по слогам: «Пролетарии… семичасовый… Ленин… всемирная революция…»

Торопливо одеваюсь. В коридорах гостиницы, спускаясь с этажа на этаж, я встречаю все расы и народы. Множество гостей – работников физического и умственного труда. Я встречаю, отвешивая двойной поклон, японских писателей, затем – посланцев Персии и Афганистана, двух ходжей из Аравии, трех юных индийских студентов и двух грациозных, в тонкой оранжевой парче индианок. На первом этаже – два исполинских монгола и трое щуплых лукавых китайских генералов. Мы торопливо здороваемся, и в их словах и глазах чувствуется опасное бурление Азии.

Мы спешим, чтобы поспеть к началу ритуала. Сильный мороз, серое небо, пар из ноздрей и ртов. Красная площадь уже полна народу. На Священной Гробнице Ленина выстроились в ряд почетные гости; напротив – на расположенных амфитеатром трибунах – делегаты со всей Земли. Неподвижно выстроившаяся армия, за ней – народ. Глухой гул – плотный, словно от далекого землетрясения.

Земля содрогалась под ногами. В глубине площади – милый сердцу Собор Ивана Грозного, многокупольный и многоцветный, словно призрак выступал в утренней мгле.

Вокруг меня теснятся приземистые китайские генералы с орденами на груди, индийцы и индианки, японские интеллигенты