Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

напролет в рабочих кварталах Берлина, видел бедность и наготу, слышал мрачные разговоры, дышал воздухом возмущения. Поначалу мной владели печаль и сострадание, затем – гнев, а затем – горькая уверенность в своей вине. Как права была пламенная еврейка: я виноват! Потому что я не кричу, потому что вижу, страдаю, но тут же забываю. Потому что ночью я укладываюсь в теплую постель и не думаю о бездомных.

Однажды ночью, посредине зимы ученик Франциска Ассизского увидел, как его учитель идет нагим, дрожа от холода. «Отче Франциск, почему ты остался нагим на таком морозе?» – спросил изумленный ученик. – «Потому, брат мой, что тысячи и тысячи братьев и сестер наших страдают в этот час от холода. У меня нет покрывал, чтобы дать им согреться, и потому я тоже мерзну вместе с ними».

Я вспомнил эти слова Бедняжки Божьего, но теперь уже не достаточно, – только теперь я чувствую это, – не достаточно мерзнуть вместе с другими. Крикни: «Все, кто страдает от голода и холода, вперед все вместе! Возьмите лишние покрывала, укройте наготу свою!»

Постепенно я стал догадываться об общечеловеческом значении того кровавого опыта, который производился в бескрайней стране, в бескрайней душе России. Революционные лозунги, ранее казавшиеся мне слишком наивными, слишком утопическими, мой разум теперь допускал и принимал. Я смотрел на изголодавшиеся лица, на запавшие щеки, на стиснутые кулаки и начинал догадываться о божественной привилегии человека: веря, желая, поливая слезами, потом и кровью своими – (слез не достаточно, пота не достаточно, крови не достаточно), – человек превращает Миф в правду.

Я содрогнулся, увидав впервые, сколь созидательным является вмешательство человека и сколь велика его ответственность. Если действительность не обретает того образа, которого желаем мы, это наша вина. То, чего мы желаем не достаточно, мы называем несуществующим. Возжелай же его, полей своей кровью, потом и слезами, и оно обретет тело. Действительность есть не что иное, как химера, подчиненная нашему желанию и нашему страданию.

Сердце мое стало болеть за людей, которые голодают, страдают от несправедливости и, не в силах больше терпеть, устремляются на приступ. Казалось, моя критская кровь учуяла революцию и вскипела. Я снова видел перед собой двух вечных противников – Свободу и Рабство, Крит встрепенулся во мне и воззвал.

Был ли это Клич, которого я ждал? Может быть. В решающие минуты жизни моей Крит всегда вскидывается во мне и взывал.

Как-то вечером, устав от жутких видений дня, я склонился над столом и листал книгу об искусстве Возрождения, желая забыть то, что видел, слышал и выстрадал за весь день с самого утра. Пуще вина и любви, коварнее, чем идея, искусство способно очаровать человека, заставляя его забыться. Оно перемещает долг, стараясь превратить эфемерное в вечное и преобразовать в красоту страдание человеческое. Что из того, что Троя стала пепелищем, а Приам и его сыновья были убиты? Какую пользу извлек бы мир, и насколько беднее была бы душа человеческая, если бы Троя продолжала благоденствовать и не появился бы Гомер, чтобы претворить резню в бессмертные гекзаметры?

Статуя, стих, трагедия, картина – вот величайшие трофеи, воздвигнутые человеком на земле. Самые великие и самые опасные для повседневного страдания человеческого, ибо они заставляют презирать дающие малые радости повседневные заботы о хлебе и даже о справедливости и забывать, что они-то и есть корни, питающие бессмертный цветок.

Правы были первые христиане, не желавшие изображать Пречистую Деву красавицей, потому что, прельстившись красотой ее, забываешь, что она – Матерь Божия.

Вдруг в дверь постучали. Я открыл. Телеграмма из Москвы! Я читал и перечитывал ее, протирая глаза, подносил ее к свету, внимательно исследовал, словно в ней была сокрыта какая-то опасная тайна, и я желал увидеть ее на свету, прежде чем принять решение. «Может быть, этот клочок бумаги есть послание Судьбы, которое изменит мою жизнь, – думал я. – К лучшему или к худшему? Разве можно доверять Судьбе? Она ведь не слепа, но ослепляет».

Ехать или не ехать? Телеграмма звала меня поехать в Москву представителем греческой интеллигенции на празднование великого десятилетнего юбилея Революции. Со всего мира в красную Мекку устремятся паломники. Кто сообщил мое имя, чтобы меня пригласили? Почему выбрали меня? Три дня спустя я понял. Я получил из Москвы краткое письмецо от Итки, которая насмехалась надо мной и звала меня.

«Аристократ, лжебуддист с наполненным брюхом, любитель страдания, здравствуй! До сих пор ты искал лик Божий и дезертировал от одного ложного бога к другому. Приезжай сюда, несчастный, и ты увидишь лик истинного Бога, лик человеческий. Приезжай, если желаешь спастись. Мир, который мы строим, еще новостройка, нагнись же, возьми камень и строй. Будда хорош, очень хорош, но только для стариков».

Уже наступила ночь. Я встал, открыл окно. Снег перестал падать, было тихо. Где-то на колокольне очень нежно в морозном воздухе пробили часы. Внизу на улице мерцали укутанные в кристалл деревья. И когда взгляд мой затерялся в ночной мгле, передо мною вдруг простерлась Россия – вся в снегу, бескрайняя, с теплыми освещенными избами, со скользящими по снегу санями. Дым валил из конских ноздрей, и я даже слышал, как радостно позвякивают на конских шеях колокольчики. А вдали, на краю снегов сияли золотые купола, на вершине которых вместо креста реяло пожаром красное знамя. Мне вспомнился один блаженный афонский монах, который говорил: «У каждого человека и у каждой вещи есть на макушке кисть из пламени. Если пламя это угаснет, и человек и вещь пропадают». Он был прав. «И у России есть кисть из пламени на макушке, – подумал я. – Если это пламя угаснет, Россия пропадет».

Я поспешно закрыл окно и принял решение поехать в Москву.

26. Россия

Чудо бодает действительность, пробивает дыру и проникает внутрь. Как пришло исполнение времени, Ленин собрал свое рубище, упаковал в толстый сверток рукописи, сложил все свои пожитки в узел и попрощался с домовладельцем – сапожником, который сдавал ему комнату в Швейцарии.

– Куда ты, Николай Ильич? – спросил тот, взяв Ленина за руку и с жалостью глядя на него. – Куда ты собрался, Николай Ильич? Что за безумие овладело тобой – возвращаться на родину?! Что ты там будешь делать? Разве там найдешь комнату? Разве там найдешь работу? Оставайся здесь в тиши и покое, Николай Ильич, – так лучше будет.

– Нужно ехать, – ответил Ленин. – Нужно.

– Нужно? Почему же нужно? – удивленно спросил домовладелец.

– Нужно, – тихо повторил Ленин.

– Но ты заплатил за квартиру полностью, а месяц еще не вышел. Денег за оставшиеся