Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

мной, я увидел, что губы его искривлены эпилептическими судорогами, жилы на шее вздулись, готовые лопнуть, а по щекам струится пот. Некоторое время он пел один, шагая так, что казалось, будто он танцует, – в столь неистовом ритме двигалось его тело. Некоторое время он пел один, но затем песню вдруг подхватили солдаты, и вся заледеневшая улица горела и гудела, словно боевой стан. Легкая дрожь пробежала у меня по спине, и с быстротой молнии перед моим мысленным взором пронеслось видение (кто знает, – может быть, то была грядущая действительность?) – русские разрушали какой-то огромный город – то ли Лондон, то ли Париж. Какой зверь самый кровожадный? Новая вера. Какое животное самое травоядное? Состарившаяся вера. Теперь мы оказались в пасти у новой веры.

В тот же вечер я познакомился с самым скрытным и чувственным мужицким поэтом – Николаем Клюевым. Жиденькая русая бородка, лысая голова. Ему было около сорока, а выглядел он на все семьдесят. Голос его был тих, полон ласки.

– Я не из тех русских, которые занимаются политикой и пушками. Я – из золотоносной жилы, создающей сказки и иконы, – сказал он со скрытой гордостью. – На нас зиждется истинная Россия.

Он умолк, словно раскаявшись, что высказался слишком откровенно, но затем гордость взяла верх, он не удержался и добавил:

– Быки и медведи бессильны сокрушить врата Судьбы, но сердечко голубки их сокрушает.

Он налил стакан водки и принялся пить глотками, причмокивая от удовольствия. Затем, словно раскаявшись в своих словах, посмотрел на меня, прищурившись, и сказал:

– Не слушай меня. Я ведь поэт и сам толком не знаю, что говорю.

Канун великого дня. Русская Революция праздновала день своего кровавого рождения. Со всего света собрались паломники – белые, черные, желтые. Так вот, должно быть, в иные времена собирались в Мекке смуглые народы Востока. Так вот, должно быть, безмолвным муравейником собирались в Бенаресе желтокожие. Центры Земли перемещаются, и ныне друзья и недруги, одни – с любовью, другие – с ненавистью, желают ли они того сами или нет, устремляют свои взоры к Москве.

Современный Гроб Господень нового Иерусалима на Красной площади укутан снегом. Тысячи паломников, сбившись в плотные молчаливые четверки, ожидают, когда откроется приземистая дверь. Мужчины, женщины, малые дети пришли сюда с края света увидеть и поклониться красному царю, который живым пребывает под землею. Вместе с ними пришел и я.

Все молчат. Несколько часов напролет ожидаем мы, стоя на снегу и морозе, прикипев взглядом ко Гробу Господню. Вдруг тяжелая масса у приземистой двери всколыхнулась: красногвардеец открыл дверь.

Медленно, беззвучно толпы погружаются четверками в черное пространство входа и исчезают там. Вместе со всеми исчезаю в нем и я. Медленно, очень медленно спускаемся мы под землю. Воздух тяжел от прерывистого дыхания и зловония человеческого.

И вдруг тусклые коровьи образины двух идущих впереди мужиков озаряются, словно осиянные лучами подземного солнца. Я вытягиваю шею. Глубоко внизу показался огромный кристалл, хранящий святые останки. Блеснул очень бледный лысый череп Ленина.

Он лежал, совсем как живой, в серой рабочей спецовке, укрытый по пояс красным знаменем, стиснув правую руку в кулак и положив левую на грудь. Улыбающееся румяное лицо, маленькая совсем светлая бородка. Высокий, разогретый кристалл преисполнен покоя. Толпы русских смотрят исступленно – точь-в-точь как еще несколько лет назад смотрели на румяный русый лик Иисуса на раззолоченных иконостасах. Это – тоже Христос, красный. Сущность та же – вечная сущность человека, сотворенная надеждой и страхом, меняющая только имена.

Я покинул заснеженную площадь погруженный в раздумья. Какую борьбу пришлось вести этому человеку, – признал я с восхищением, – сколько пришлось натерпеться ему на чужбине от бедности, предательств и клеветы. Даже самые близкие друзья, устрашенные силой его веры и упорства, покинули его. Внутри лысого черепа, увиденного мною под кристаллом, за маленькими, теперь уже угасшими глазками Россия с ее городами и деревнями, бескрайними равнинами, широкими медленно текущими реками и пустынной тундрой взывала, требуя свободы.

Он верил, потому что был самой сильной и, стало быть, облеченной наибольшей ответственностью душой России. Верил, что к нему взывала Россия, что на него возложила она долг спасти ее. Разве не для того в борьбе, из крови и слез своих сотворила она эту необычайно сильную душу, чтобы послать ее на свершение грозного, со смертельной опасностью сопряженного подвига?

Я в раздумье прогуливался по Красной площади, слушая Итку, которую приставили ко мне гидом, и восхищаясь ее молодостью и верой. Когда она говорила, все тело ее, все без остатка, становилось пламенем, словно у святых Эль Греко.

– Ты спрашиваешь о Ленине? Что тут можно сказать? С чего начать? Это уже не человек, это – призыв. Он утратил человеческие черты, стал легендой. Детей, родившихся в годы революции, называют детьми Ленина. Загадочный старик, приходящий к детям на Новый Год с мешком подарков, уже не Святой Николай и не Святой Василий, а Ленин. Каждый мужик, каждая женщина из народа нуждается в сверхчеловеческом утешителе и заступнике, и поэтому в новом своем иконостасе они устанавливают обретший святость образ Ленина и зажигают перед ним свечи. В самых глухих деревнях России от Северного Ледовитого океана до лежащих у тропиков кишлаков Средней Азии простой народ – рыбаки, землепашцы, пастухи – во время ночных бодрствований своими разговорами, смехом и стонами ваяют образ Ленина. Женщины вышивают его замысловатыми шелками, мужчины высекают из дерева, дети рисуют углем на стенах. Как-то из одного украинского села Ленину прислали его икону – мозаику, составленную из пшеничных зерен с губами из красного перца.

Для всех нас – образованных и безграмотных – Ленин стал призывом. Великий человек для нас не оторван от родившего его народа, не вознесен над народом. Он – плоть от плоти народа с одной только разницей: то, что народ выражает нечленораздельными криками, он запечатлевает четким словом. А запечатленное уже не может рассеяться и пропасть, ибо оно тут же становится призывом. Что есть призыв? Действие!

– А Сталин? – спросил я, желая услышать о свирепом усаче с неповоротливым квадратным телом, хитрющим взглядом и тяжелыми размеренными жестами. – Что это за священное чудище Сталин?

На какое-то мгновение Итка умолкла, словно взвешивая слова, чтобы ненароком не сказать лишнего. Чувствовалось, что она вступала в область запретного. Наконец она нашла ответ:

– Ленин – это свет, Троцкий – пламя, Сталин – земля, тяжелая российская земля. Он принял в себя посев – пшеничное зерно, и что бы теперь ни случилось, сколько бы ни шли дожди и снега, сколько бы