Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

и исполинского роста негр с золотой серьгой в ухе. Мы ласково глядели друг на друга, улыбаясь и без слов говоря о своей любви. Японский поэт пожал мне руку. По-японски я знал всего одно слово «кокоро» – «сердце». Приложив руку к левой половине груди, я нагнулся к нему и сказал на ухо: «Кокоро!» Он радостно вскрикнул и бросился ко мне в объятия.

Вдруг загрохотали армейские барабаны. Все встрепенулись. Лица загорелись.

Скачут кавалеристы – черкесы, кавказцы, монголы, калмыки. Впереди – командир с поднятой вверх саблей наголо, за ним – всадники в национальных одеждах, с пиками и разноцветными флагами. Они приветствуют Гробницу Ленина и исчезают. Плотными, идущими чередой волнами катятся пехота, артиллерия, балтийские и черноморские моряки, летчики, Московский гарнизон, ГПУ, рабочие в кожанках с короткоствольными винтовками, работницы в красных косынках и с ружьем на плече. А затем – потрясающая, нескончаемая демонстрация трудящихся: с трех сторон по огромной площади разливаются три глубоководные алые реки. Проходят учащиеся, пионеры, комсомольцы, крестьяне, азиаты верхом на верблюдах, китайцы с исполинским матерчатым драконом, который то раскрывает, то закрывает пасть. На машине проезжает огромный глобус, опутанный цепями, которые крушит молотом парень. Проходит вереница машин с инвалидами войны, которые потрясают в воздухе костылями, выкрикивая приветствия. Проходят матери с младенцами на руках.

Время идет час за часом. Неожиданно туман прорезало солнце, засияли тысячи лиц, заблестели глаза. Вся площадь содрогается от приветственных криков и тяжелого топота человеческих ног. Индианки передо мною снимают с себя оранжевую парчу и машут ею в воздухе.

Я смотрю вокруг. Все плачут. Снова смотрю, но уже ничего не вижу: мой взгляд тоже затуманился. Хватаю в объятия стоявшего рядом сухощавого китайского генерала, изо всех сил прижимаюсь к нему и рыдаю вместе с ним. Негр бросается к нам, хватает в объятия нас обоих, плачет и смеется одновременно…

Сколько часов длилось это божественное опьянение? Сколько веков? Это был второй из величайших дней моей жизни. Первым был тот, когда греческий принц Георгий ступил на землю Крита. Я сжимал в объятиях китайского генерала, нас обоих сжимал негр, я чувствовал, как границы рушатся, имена, страны, расы исчезают, – человек обнимал человека: они плакали, смеялись, обнимались. Молния озарила их разум, и они увидели, что все люди – братья!

Я почувствовал, что и мое крохотное сердечко взывает, как и вся бескрайняя Россия. Я поклялся, что жизнь моя обретет с этого мгновения единство, а сам я избавлюсь от множества различного рода порабощений, одолею страх и ложь и другим тоже помогу избавиться от страха и лжи. Поклялся не позволять больше людям творить несправедливость, дать детям всей земли чистое небо, игрушки и книжки, дать женщине свободу и счастье, доброту и благородство – мужчине, и пшеничное зернышко пташке – сердцу человеческому.

«Это клич России!» – сказал я и поклялся следовать ему до конца жизни.

Клятвы влюбленного… Я был искренен, был готов отдать свою жизнь. Впервые я понял, какую радость испытывают те, кого побивают камнями, жгут, распинают на кресте во имя Идеи. Понял, что значит братство. Что значит, когда все становятся единым целым. Впервые я прочувствовал это столь сильно. И почувствовал, что есть благо, которое превыше жизни, и есть сила, побеждающая смерть.

Я читал полные восточного очарования сказки Панаита Истрати и знал о его героической и мученической жизни, но самого еще не встречал. И вот в один прекрасный день я получаю скомканную, в пятнах бумажку с крупными, торопливо набросанными буквами: «Зайди повидаться. Отец мой был грек, мать – румынка, я – Панаит Истрати».

Стучась в дверь его номера московской гостиницы «Пассаж», я искренне радовался, что увижу борца. Одолев чувство недоверчивости, овладевавшее мной всякий раз при новом знакомстве, я пошел к этому Истрати с открытой душой. Он лежал больной на кровати, но увидав меня, вскочил и радостно закричал по-гречески:

– Добро пожаловать! Добро пожаловать!

Первая, решающая встреча была сердечной. Мы смотрели друг на друга, словно разгадывая загадку, словно две букашки, ищущие усиками. Лицо у Истрати было сухощавое, изборожденное глубокими морщинами, многострадальное. Его блестящие серые волосы ниспадали на лоб беспорядочно, как у ребенка, глаза сияли волокитством и нежностью, а губы свисали по-козлиному и чувственно.

– Прочел речь, которую ты произнес позавчера на Конгрессе, – сказал он. – Мне понравилось. Здорово ты им врезал! Франки-недоумки! Думают остановить войну своими авторучками. А если война и разразится, рабочие, видите ли, побросают оружие! Ну, и трепачи! Трепачи! Уж рабочих-то я хорошо знаю! Снова полезут на бойню и будут убивать. Здорово, здорово ты им врезал! Хотим мы того или нет, а новая мировая война разразится. Так будем же к ней готовы!

Он посмотрел мне в глаза, сжал своей костлявой рукой мое колено и засмеялся.

– А знаешь, говорят, будто ты – скрытный. Но тебя, я вижу, не проведешь, пустыми словами не обманешь! Это ведь не скрытность, а? Или я не прав? Слова, слова! Дай руку.

Мы, смеясь, пожали друг другу руки, он прыжком вскочил с кровати. В быстрых, резких движениях, в хищном взгляде, в дикой грации этого человека было что-то от дикого кота. Он зажег спиртовку, поставил джезву.

– Полусладкий, горячий! – прокричал Истрати нараспев, словно официант.

Ему вспомнилась Греция, его кефалленийская кровь забурлила, и он принялся напевать старые песенки, которые слышал в греческом квартале Браилы:

Я бабочкой хотел бы стать,

Чтобы порхать с тобою…

Глубоко в душе его пробудилась Греция, – блудному сыну захотелось возвратиться во отчую землю. И резко, страстно он принял решение:

– Возвращаюсь в Грецию!

Он устал, закашлялся, снова улегся на кровать и принялся втягивать в себя свой кофе.

Затем Истрати снова уселся на кровати, то закуривая, то гася сигареты, беспорядочно и страстно заговорил о России, затем о собственном творчестве, о своем главном герое – Адриане Зографи, страдающем от того, что всю жизнь ищет друга и не может найти. Его желания – непокорны, сердце – мятежно, ум – неспособен упорядочить хаос.

Я смотрел на него, преисполнившись любви и сострадания, чувствуя, что в жизни его совершалась решительная перемена, но он еще не определился, по какому пути пойти. А он смотрел на меня своими маленькими горящими глазками, словно взывая о помощи.

– Ты сам – Адриан, герой твоих книг, ни дать ни взять, – сказал я, засмеявшись. – Ты – не революционер, как тебе кажется, ты – бунтарь. У революционера есть система, порядок, последовательность в действиях, узда на сердце. А ты – мятежник,