Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Огромен лес, и дышится прекрасно.

Возьми свой лук! Вперед, Бе-Ку!

Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда!

Свинья! Свинью кто убивает?

Бе-Ку злосчастный! Бе-Ку!

Кто ж ест ее? Бе-Ку злосчастный!

Вперед, разделывай же тушу,

Тебе кишки оставят!

Бам! На землю слон свалился!

Кто умертвил его! Бе-Ку!

А бивень драгоценный кто получит?

Бе-Ку, злосчастный!

Терпи, Бе-Ку, и хвост тебе оставят!

(«Песня пигмеев».)

С каждым днем я все сильнее чувствовал, как таинственные чары России овладевают мной. Это была не только экзотическая картина гиперборейской зимы или очаровавшая меня дотоле неизвестная славянская жизнь – люди, дворцы, церкви, тройки, балалайки и пляски. Было также и нечто иное, более таинственное и глубокое. Здесь, под небом России я явственно чувствовал почти зримое столкновение двух изначальных космогонических сил. И витающий в воздухе пыл сражения настолько глубоко проникал внутрь тебя, что ты невольно тоже устремлялся в бой вместе с одной из этих космогонических сил и сражался. То, что ранее я столь сильно испытал внутри собственного микроскопического существа, здесь беспощадно и грозно видел я в беспредельном теле России. Это была все та же борьба, точь-в-точь все та же битва, все те же извечные противники – Свет и Тьма. Так моя борьба постепенно становилась тем, чем была борьба России, и спасение России было моим спасением. Потому как Свет един и неделим, где бы он ни одержал победу и где бы ни потерпел поражение, он неизменно одерживает победу или терпит поражение внутри нас самих.

С того мгновения, когда это тождество выкристаллизовалось внутри меня, судьба России стала моей судьбой. Я боролся и страдал вместе с ней. Мне уже было мало одной Москвы, и я отправился обозреть воочию все то бескрайнее поле битвы, на котором сражались прадавние враги-соратники – поле, раскинувшееся от Ленинграда до Владивостока и от Мурманска на Северном Ледовитом океане до Бухары и Самарканда.

Каждый человек, каждый народ несет свой крест. Большинство влачит его до смерти, так и не встретив того, кто бы учинил им распятие. Счастлив претерпевающий распятие, ибо только он сподобится воскресения. Россию распинают. Странствуя по ее городам и селам, я содрогался в священном ужасе: никогда не случалось мне видеть столь великой борьбы, таких мучений на кресте, такой надежды. Впервые почувствовал я, как трудно человеку решиться сделать шаг вперед, преодолеть старую свою любовь, старого Бога, прадавние привычки. Все то, что некогда было духом, побуждавшим подниматься вверх, превратилось со временем в тяжелую материю и грудой легло на пути, задерживая новое созидательное дыхание.

Миллионы мужиков оказывают сопротивление, не понимают, не желают спастись: в руках у них гвозди, которые они вколачивают в собственную Мать. Из поколения в поколение трудясь на земле, они сами стали землей и возненавидели пламя. А рабочие, голодные, израненные, исполненные пламени, толкают эту необработанную массу – когда добром, а когда и силою, – на путь спасения.

Весь же прочий мир, благоразумный и сытый, смотрит отовсюду на российское поле битвы, где сражаются Свет и Тьма, и посмеивается: «Погибла Россия!» Потому что благоразумным и сытым не дано постичь незримые, воскрешающие силы Распинания. Но, как сказал Христос, чтобы стать колосом, зерно должно опуститься в землю и умереть. Нечто подобное происходит и с Россией: она – пшеничное зерно, великая идея.

Одно из апокрифических Евангелий гласит, что, стоя перед Распятым и лия слезы, любимый ученик его Иоанн зрел потрясающее видение: Крест был не деревянный, но сотворен из света, на кресте же был распят не один человек, но тысячи мужчин, женщин и детей, которые издавали стоны и умирали. Любимый ученик затрепетал весь, и потому не смог разглядеть и удержать в памяти ни одного образа: им не было числа, все они изменялись, стремительно двигались, исчезали, и на смену им приходили другие… Вдруг все они исчезли, и на Кресте остался только распятый Клич.

Сегодня это видение содрогается перед нами, однако сегодня Спаситель уже не один человек, а целый Народ. Вся Россия – миллионы мужчин, женщин и детей – пребывает на кресте, терпя мучения: они исчезают, проходя друг за другом, невозможно разглядеть какой-либо определенный образ, но несомненно, что среди неисчислимых смертей останется Клич.

Его достаточно, ибо благодаря ему мир вновь обретет спасение. Что значит: «обретет спасение»? Найдет новое обоснование жизни, потому как старое уже испустило дух и не может удержать человеческое строение. Счастлив слышащий Клич своей эпохи, ибо у каждой эпохи – свой Клич, который есть соратник ее: только он и обретает спасение.

Мы живем нашей эпохой и, следовательно, не видим ее. Но если новая идея, которую распинают сегодня, и вправду воспламенит и обновит мир, это значит, что мы уже вошли в первый огненный пояс. Быть может, столетия спустя нашу эпоху будут называть не Возрождением, а Средневековьем. Средневековьем, то есть Междуцарствием, когда одна цивилизация исчерпывает себя, утрачивает свою созидательную силу и терпит крушение, а новое Дыхание, которое несет новый класс, пытается любовью, жестокостью и верой создать новую цивилизацию.

Создание этой новой цивилизации не является несомненным: ничто не является несомненным заранее в каком бы то ни было творении, – будущее может оказаться полной катастрофой, может оказаться малодушным компромиссом, однако новое созидательное Дыхание может также одержать победу: в этом случае в нашу переходную эпоху мы переживаем мучительные родовые схватки рождающейся цивилизации.

Несомненного нет ничего, и поэтому ответственность каждого народа, каждого индивидуума перед нашей бесформенной, неясной эпохой велика, как никогда. Потому что в такие неопределенные, чреватые самыми различными вероятностями эпохи вклад отдельного народа или индивидуума может обладать неоценимой значимостью.

В чем же состоит наш долг? Верно определить исторический момент, в который мы живем, и сознательно отдать той или иной борющейся стороне свои скромные силы. Чем больше мы согласованы с движением вперед, тем большую помощь оказываем трудному, сопряженному с огромной опасностью и неопределенностью восхождению и спасению человека.

Завершив свое паломничество и остановившись на несколько дней отдохнуть в Бухаре, после жесточайших сибирских морозов я снова испытал прикосновение ласковых солнечных лучей, пронизывающих теплом все тело и согревающих душу мою. Приехал я незадолго до полудня. Стояла сильная жара, но улицы полили, и в воздухе пахло жасмином. Мусульмане в пестрых чалмах сидели под соломенными кровлями и пили прохладительные шербеты. Упитанные мальчики с открытой грудью, восседая на высоких скамьях в кофейнях, пели страстные песни-причитания Востока. Я купил дыню, уселся в тени знаменитой мечети Кок-Коба, мучимый голодом