Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Ничего, ничего, – ответил тот. – Оставь себе. Нужно ехать.

И он уехал.

В кепке, в чистой изношенной рубахе, в дырявой одежонке ступил он на землю русскую. Сам – низенький, бледный, безоружный, а перед ним – бескрайние российские просторы, темные скотообразные мужики, кутилы-аристократы, всесильная поповщина, крепости, дворцы, тюрьмы, казармы, старые законы, старые нравы и кнут – грозная империя во всеоружии. И он – в кепочке, с маленькими монгольскими глазками, устремленными в никуда, а внутри него плясал, свистел, скрежетал зубами демон, говоря такие слова:

– Все это – твое, Николай Ильич! Все это я дарю тебе! Скажи только слово, то волшебное слово, которое я столько лет внушаю тебе – «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» Только скажи это, – и цари, золотопогонники, попы козлобородые, разодетые, обожравшиеся толстяки… Дунь – и все они полетят вверх тормашками! Шагай по их трупам, Николай Ильич! Вперед, добрый молодец! Взойди по их трупам в Кремль и водрузи на нем красное знамя! Молотом по голове и серпом по горлу!

– Кто ты? – спросил Ленин, слушая пребывавшего внутри него демона, стиснув кулаки. – Как тебя зовут? Я хочу знать твое имя! Кто ты?!

– Я – Чудо! – ответил демон и боднул рогами Россию.

Не многим удавалось до сих пор трезвым, непредвзятым взглядом, во всей полноте и со всех сторон обозреть многогранный, полный теней и света лик России. Между славянской и европейской душой зияет бездна. Русскому дано примирить в себе противоречия, непримиримые для логики европейца. Для европейца превыше всего осмысление – чистая, строго подчиненная логике градация ценностей. Для русского превыше всего душа – темная, богатая, противоречивая, сложная сила, толкающая человека от логики к буйной, невменяемой страсти. Слепые созидательные силы еще не выкристаллизовались внутри него в логической иерархии. Русский еще очень сильно прижат к земле, внутри него – земля и космогонический мрак.

Я думал об исполненном света и пламени образе Ленина, видя перед собой мужика – темную закваску, трудиться над которой взялся этот упрямый ум. Все сильнее хотелось увидеть, как извечные непримиримые враги-соратники – Дух и Материя – борются на закрытой кровавой арене Кремля.

Шел густой снег, полностью укрывший вспаханное поле, и посев под этим снегом набирался сил. Медленно, не спеша, словно будучи вечными, двигались мужики. Иногда молча пролетал очень черный ворон, устремляясь в поисках корма к кровлям людских жилищ.

Много часов кряду провел я в ожидании поезда на какой-то станции. Вокруг были монгольские лица, раскосые глаза, бороды, в которых запуталась шелуха тыквенных семечек. Две женщины гадали на картах. Старый мужик наливал в блюдечко чай и с животным наслаждением очень громко втягивал в себя. Китаянки, кутающиеся в грязные одеяла, с младенцами, цепляющимися им за спину или повисшими на шее, словно кенгуру. Теплая человеческая масса, источающая пот и испарения. Всюду стоял запах хлева, – может быть, того хлева, что был в Вифлееме.

Наступил вечер, опустились сумерки. Мы все ожидали. Лица вокруг были тяжелы и спокойны, никто не бежал наружу глянуть, появился ли поезд. Ждали, уверенные, что не сегодня – завтра поезд обязательно придет. Время не измеряли часами, потому как знали, что Время – вельможа, великий властелин, и не смели противоречить ему.

На рассвете вдали послышался паровозный гудок. Все поднялись, опять-таки не спеша, собрали свои узлы. Мужик с седой бородой, лежавший рядом и храпевший всю ночь, взглянул на меня и, торжествуя, подмигнул, словно говоря: «Чего же ты переживал, батенька, что поезда нет? Чего ворчал, так всю ночь и глаз не сомкнув? Вот он, пришел!»

Снова снег, деревушки, церквушки с острыми зелеными куполами, неподвижный дым над крышами домов. Снова вороны, низко нависшее небо и снегопад. Я все смотрел и смотрел, и взгляд мой уловил далекую голубую глубину, которой обладают глаза людей на бескрайних равнинах. Я смотрел, и вдруг, около полудня показались вдали бледные, на пепельно-черном небе круглые золотые купола.

Мы уже подъезжали, приближались к Иерусалиму нового бога – Рабочего, к сердцу России, – а может быть, кто знает? – и к сердцу всего современного мира – к Москве.

На вокзале ожидала Итка. Увидев меня, она засмеялась:

– Попался в западню! Не бойся, она просторная – сколько ни шагай, все равно до решетки не дойти. Это и есть свобода. Добро пожаловать!

Весь день хожу и все не могу наглядеться на этот разноцветный, разнородный хаос – Москву. Весь Восток рассыпался по снегу. Восточные торговцы в тяжелых тюрбанах. Морщинистые, словно мартышки, китайцы торгуют кожаными поясами, деревянными и бумажными игрушками. Тротуары заполнены всюду мужчинами и женщинами, кричащими и продающими фрукты, копченую рыбу, слюнявчики для младенцев, ощипанных кур и статуэтки Ленина. Девушки, стиснув сигарету в зубах, выкриками рекламируют газеты. Шагают куда-то работницы в красных косынках – толстые, грубые женщины с монголоидными скулами и глазами. Полуголые ребятишки в закругленных каракулевых шапках. Калеки ползают по тротуару, протянув руку и кланяясь каждому прохожему… Мужики в оранжевых тулупах из коровьей кожи, с густыми, как кукуруза, бородами: проходя мимо, они оставляют в воздухе такой запах, будто прошло коровье стадо.

Церкви с зелеными и золотыми куполами, небоскребы, надписи на домах, на церквях, на трамваях: «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», а на стене огромной церкви красной краской – «Религия – опиум народа!» И вдруг под вечер, над всем этим сумбурным гулом доносится издали, из глубоких русских колоколов необычайно сладостный звон вечерней, которая упорно продолжает жить. Хаос – таково первое впечатление от Москвы.

Второе впечатление – страх. Ни в каком другом городе мира невозможно увидеть таких жестких, решительных, суровых лиц, горящих глаз, сжатых губ, столько напряженности и безумного жара. Кажется, будто ты вдруг оказался в угрюмом средневековом городе с множеством башен и бойниц: к городу подступает враг, и воины вооружаются, заперев ворота на засов. Всюду – ощущение грозной подготовки к войне. Страшная угроза и великая надежда витают у всех над головами. В воздухе нависло нечто, нагнетающее страх: огненный Херувим – око и меч – восседает над Кремлевскими башнями, словно средневековая Химера над готическими колокольнями, тысячью очей и с тысячью мечей бдя над Москвою.

Из-за угла неожиданно вырвался взвод красноармейцев, поющих грозную военную песню. Улица вся содрогалась, прохожие бросились врассыпную. Пухленькая женщина с корзиной яблок испуганно вскрикнула, яблоки рассыпались и ярко-красные покатились по снегу. Они шли тяжелым шагом, в остроконечных монгольских шапках и серых шинелях, полностью закрывающих ноги. Лица их были дики и отрешены. Впереди шел офицер, запевавший песню. Когда он поравнялся со