Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Улица была пуста, – ни человека, ни собаки. А издали приближалось, всюду заполняя собой воздух, тяжелое мычание. Я ждал. Постепенно на улице становилось светлее. Две вороны молча уселись на покрывшемся ледяной коркой дереве и тоже ждали.

И вдруг в конце улицы заметалась высокая костлявая простоволосая женщина. Она не шла, а, казалось, прыгала, плясала, и над головой у нее развевался черный флаг. И тут же за ней появилась построенная ровными шеренгами, по четыре человека в ряд, армия мужчин, женщин и детей, шедших, меся ногами снег. Грязный свет падал на них, и не было видно ничего, кроме яростных бледных лиц с черными дырами глаз. Казалось, слепая, изъеденная червями, густая рать черепов вырвалась из могил.

Свет стал чуть сильнее, стало лучше видно. Несколько хозяев напротив, доставших было ключи, чтобы открыть свои магазины, увидав эту дикую армию, снова спрятали их в карманы и прижались к стене. Женщина увидела их, метнулась на тротуар, подошла к ним, резко махнула у них над головой черным знаменем, и хриплый крик раздался в воздухе:

– Мы голодны!

В ту же минуту женщина подняла глаза к моему окну, открыла рот, и я, в ужасе догадавшись, что она собиралась сказать мне, закричал, сам не соображая, что именно:

– Замолчи! Замолчи!

Я с силой закрыл окно и прижался к стене комнаты, как и хозяева там, внизу. «Они голодны… Голодны… – возбужденно прошептал я. – Армия Голода…»

Весь тот день я не мог, не решался выйти из дому. Я боялся встретить на улице женщину с черным знаменем Голода, потому как теперь она успела бы бросить мне тяжкие, невыносимые слова. Какие слова, я знал, и поэтому было страшно и стыдно.

Около полудня пришла бледная, запыхавшаяся Итка. Она сбросила с себя рваное пальто и принялась ходить взад-вперед по узкой комнате. Забившись в угол, я слушал ее тяжелое дыхание и ждал. Вдруг она повернулась ко мне, вытянула руку и закричала:

– Это ты виноват! Ты! Все вы, добродушные, сытые, безразличные! Хотела бы я, чтобы ты голодал, чтобы имел детей, которые голодают, чтобы ты мерз, и они мерзли, чтобы ты искал работу, а тебе ее не давали. И не волочился бы из города в город, разевая рот в музеях и старинных церквях, не плакал бы, смотря на звезды из-за того, что они кажутся тебе очень красивыми или очень страшными. Опусти глаза вниз, злополучный, посмотри, как ребенок умирает у твоих ног!

Она замолчала, затем заговорила снова:

– Ты пишешь песни и тоже говоришь, – имеешь наглость говорить! – о бедности, о несправедливости и бесчестии, делаешь из нашей боли красоту и успокаиваешься. Будь проклята красота, заставляющая человека забыть о боли человеческой!

Две слезы скатились из глаз ее. Я подошел, желая обнять ее, опустить руку на волосы, успокоить, но она вскочила, оттолкнула меня и крикнула:

– Не прикасайся ко мне!

И она бросила мне взгляд, в котором были не только упрек, не только презрение, но и ненависть.

Кровь бросилась мне в голову, я разозлился:

– Чего ты хочешь от меня? Что я могу сделать? Оставь меня!

– Я тебя не оставлю! Тебе хотелось бы, чтобы я тебя оставила, чтобы ты избавился, но я тебя не оставлю! Ты не умеешь ненавидеть, так я научу тебя! Не умеешь воевать, так я научу тебя!

Она попробовала было засмеяться. Лицо ее исказилось. Это был не смех, а невыносимое раздирание плоти. Она подошла ко мне:

– Слышал восточную поговорку: «Кто оседлал тигрицу, уже не может спешиться»? Ты оседлал меня – тигрицу, и я не позволю тебе спешиться!

Итка открыла небольшой шкафчик, вынула хлеб, немного масла, несколько яблок. Затем она зажгла спиртовку и приготовила чай. Не проронив ни слова, мы уселись на бывшие в комнате две скамейки, придвинули к себе столик и принялись за еду. Я видел, как вздрагивают ее брови. Она брала чашку, желая поднести ее к губам, но рука застывала в воздухе. Мысленно она была не здесь, какие-то мысли мучили ее. А я жевал, согнувшись, посрамленный, потому что чувствовал со стыдом, что эта женщина сильнее меня.

Мы кончили еду. Она подняла голову и посмотрела на меня. Теперь глаза ее заигрывали, губы покраснели.

– Прости, что разговаривала с тобой зло. Но я пришла из армии Голода.

Она встала, подошла к окну, задернула поистрепавшуюся занавеску. Спокойный, милосердный свет струился в комнате. Она отодвинула столик, чтобы было больше места, затем подошла к дивану, приподняла покрывала. Краем глаза я наблюдал за ней. Расстегнув блузу, она посмотрела на меня.

– Хочешь спать? – спросил я и засмеялся.

– Нет, – ответила она, и голос ее затуманился. – Нет! Иди ко мне!

На другой день она поднялась еще до рассвета, торопливо собрала свой чемоданчик, подошла к дивану и разбудила меня:

– Я уезжаю.

Я вскочил.

– Уезжаешь? Куда?

– Далеко. Не спрашивай. Ну, до свидания!

– Когда?

Она пожала плечами. Туго повязала волосы зеленым шарфом, нагнулась, взяла чемоданчик, посмотрела на меня. Ее голубые глаза были строги и сухи, полные губы улыбались.

– Благодарю за все ночи, – сказала она. – Свой долг перед телом мы исполнили хорошо. Изгнали Будду окончательно. Что ты так смотришь на меня? Жалеешь?

Я молчал. В глубине души выкристаллизовалось горчайшее наслаждение. Все эти дни и ночи внутри меня мешались, заполняя собой все мое нутро, умиротворенность и тревога.

– Жалеешь? – снова спросила она.

Она была уже у двери и протянула руку, чтобы открыть ее.

– Да, – раздраженно сказал я. – Жалею. Ты низвергла Будду, и в сердце у меня пусто.

– Тебе нужен господин?

Она иронически засмеялась.

– Да. Лучше господин, чем анархия. Будда задавал ритм, цель моей жизни. Он держал в узде демонов, пребывающих внутри меня. А теперь…

Она нахмурилась и уже не смеялась.

– Товарищ, – сказала Итка. (Впервые назвала она меня товарищем.) – Опустело и очистилось сердце твое, товарищ. Оно готово. Этого я желала. Я верю тебе, не слушай, что я говорю в гневе. Ты человек честный и беспокойный. Я верю тебе…

Она задумалась и добавила:

– Не тебе, а Кличу нашего времени. Помолчи, и ты услышишь его. Прощай.

Она открыла дверь, и я услышал ее торопливые шаги, спускающиеся по лестнице.

«Помолчи, и ты услышишь его!» Эти слова Итки много дней и ночей постоянно следовали за мной. Я молчал и вслушивался. Ходил слушать речи, которые произносили друзья России, читал их книги и брошюры, проводил ночи