Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Ночью я боялся ложиться спать, – чувствовал, как во сне действует зерно. В священной тиши ночи я слушал, как оно ест, словно шелкопряд, ест мое сердце, желая претворить его в шелк.

Я бродил ночами по узким улочкам Мегало Кастро, где с каждого угла устремлялись ко мне прадавние воспоминания, встречал самого себя – малое дитя, гулявшее в одиночестве, не желая играть с другими ребятишками, затем – юношу, бродившего с друзьями по венецианским стенам над морем, и было то вечером, дул нежный ветерок, несущий соленый запах с моря и жасмина – из небольших садов в ближайшем квартале и еще запах девушек, которые тоже гуляли, смеялись и посмеивались над нами, потому что им очень хотелось, чтобы мы обернулись и посмотрели на них, но мы рассуждали о Боге и о бессмертии души. А когда луна становилась чистой, глубокое, чарующее опьянение овладевало мной, и вместе со мной пьянели двери и черепица на крышах домов, а камни, дерево, фонтаны, колокольни снимали с себя свои грузные тела, освобождаясь от давившей их днем тяжести, и их обнаженная душа сияла в лунном свете.

Пришла пора первых дождей. Небо нависало над землей, всходы поднимались и радостно выглядывали из бороздок. Мне было тесно в отцовском доме, я в одиночестве отправлялся за город, на берег моря в заброшенный дом моего друга. Закрытый квадратный двор с высокими стенами, двумя лимонными деревьями, одним кипарисом и несколькими вазонами с базиликом и майораном, массивные, с деревянными досками в три слоя ворота, словно ворота крепости, с неподъемным засовом, сдвинуть который можно было только двумя руками и, напрягши все силы, и я был искренне счастлив, когда, двигая его, запирал ворота, оставался сам, и никто не мог нарушить моего одиночества. «Входя в Рай, – говорил я, с благодарностью глядя на засов, – я буду крепко держать тебя под мышкой, и ты тоже будешь со мной в Раю. Одни входят туда с инструментами, которыми зарабатывали себе на хлеб, другие – с копьем, которым сражались, третьи – с пером, которым писали, четвертые – держа за руку возлюбленную, а я войду с этим засовом».

Какое счастье находиться в одиночестве и слушать, как за стеной рокочет море, а во дворе стучат по кипарису и по листьям лимона ранние дожди! И чувствовать, как зерно пожирает тебя изнутри!

Зорбас неподвижно лежал внутри меня, словно личинка, запеленатая в твердую прозрачную оболочку. Но я чувствовал, что в этой молчаливой личинке тайком, беззвучно, днем и ночью происходило непостижимое, мистическое действо: мало-помалу ее ссохшиеся артерии наполнялись, стянувшаяся плоть становилась мягче, и вот оболочка на спине должна была уже треснуть и появиться неокрепшие, напоминающие локоны, еще бессильные крылья. В личинке лежал червь, которого охватило вдруг божественное безумие, и захотелось ему выйти оттуда бабочкой. А я слушал первые дожди, слушал, как трескается земля, принимая в себя ливень, слушал, как там внутри пшеничные зерна пьют влагу, набухают, выбрасывают всесильный зеленый крюк, чтобы зацепиться за почву, приподнять землю, подняться к свету и стать колосьями, а затем и хлебом, который будут есть люди, чтобы жить и не дать умереть Богу. Я слышал, что каждую былинку опекает некий дух, который помогает ей вырасти и исполнять свой долг на земле. Здесь, в неприступном одиночестве я чувствовал, что даже самое незначительное создание Божие – пшеничное зернышко, червь, муравей, – вдруг вспоминает о своем божественном происхождении, исполняется божественного неистовства и пытается, поднимаясь со ступеньки на ступеньку, приблизиться к Богу. Приблизиться, стать рядом с Ним вместе, как ангелы и архангелы, – зернышко, червь или муравей. Ибо они тоже – ангелы или архангелы.

И я, познакомившийся с Зорбасом еще тогда, когда тень его падала на землю, и знавший, что ни тело, ни песня, ни даже танец не могли вместить его, с пылким нетерпением представлял, какой зверь вырвется, как придет час, разорвав прозрачные пелены, пока что неподвижно держащие его в нутре моем! Какой зверь, какая ненасытная страсть, какое непокорное, отчаянное пламя! «Червь, ничтожный червь желает стать бабочкой, – говорил я. – Чем же тогда желает стать Зорбас!»

Незабываемые дни святого урожая. Шел дождь, облака таяли, выходило свежеомытое солнце, завязался лимонный цвет, и блестели на деревьях, еще зеленые, священные плоды. Звезды восходили ночью, совершали круг у меня над головой и спускались к закату. Время текло, как живая вода. Голова моя была Ковчегом, плывущим над временем и потопом с верой и уверенностью, везя зерна всевозможных существ – животных, птиц, людей, богов. Мобилизовав все воспоминания, я снова проделывал все мои путешествия, снова вызывал в памяти все великие души, зажженные мною, чтобы гореть светильниками в жизни моей, волнами посылал мою кровь питать пребывавшее во мне зерно и ждал. Я питал его драгоценным медом, который собрал за всю мою жизнь, проникая в самые благоуханные и самые ядовитые цветы. Впервые я испытал, что есть отцовская любовь, и каким источником вечности есть сын. И подобно тому, как жемчужина есть болезнь и вместе с тем величайшее свершение перламутровой раковины, я чувствовал волнение и жар в крови и вместе с тем идущую из глубинных источников тайную весть, что я достиг, что я приближаюсь к достижению самой решающей минуты в жизни моей: это зерно, этот сын решит мою участь.

Миновала осень, наступила зима. Я бродил вокруг моего убежища по вспаханным полям, восхищаясь терпением, с которым лишенная зелени земля тоже хранила зерно и доверчиво ждала весны. Я тоже терпел вместе с нею. Я словно изменил пол, словно стал женщиной и, подобно земле, питал зерно, Слово, и ждал. О, если бы я сумел воплотить в этом Слове все мои тревоги и надежды, а когда открою дверь земли и уйду, после меня останется такой сын!

Однажды на Афоне повстречался мне аскет. Он держал и рассматривал на свет лист тополя, и слезы струились из глаз его. Я остановился и удивленно спросил: «Что ты видишь, лия слезы, на этом листе, святой отец?» – «Распятого Христа», – ответил он. Он повернул лист другой стороной, и лицо его засияло радостно. «А теперь, что ты видишь, радуясь?» – «Воскресшего Христа, дитя мое».

О, если бы так вот и в самой малой частичке мира земного – в насекомом, в ракушке, в капле воды, – художник мог видеть все свои тревоги и надежды, и не только свои, но и всего мира! Чувствовать распятого человека и воскресшего человека в