Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

То, что цель, к которой стремятся мои современники и которой достиг я, бесконечно более величественная и захватывающая, чем занимавшая мысли Платона и большинства прославленных писателей древности, настолько очевидно, что просто неприлично говорить об этом. Что значит политическая свобода по сравнению с безграничными богатствами и вечным здоровьем? Непосредственной задачей политической свободы является предоставление человеку права в полной мере пользоваться своим наследством и плодами своей деятельности, которые охраняются от посягательств окружающих. Однако мелочное скопидомство или старательное накопительство не сравнятся с великой тайной, способной в мгновение ока наградить человека всем, чего только в состоянии пожелать душа. Сколь низменными и презренными в этом смысле представляются амбиции хвастливых древних по сравнению с нашими. Какой магистр алхимии или адепт2 сегодняшнего дня согласится отказаться от познания Господа и великих тайн природы и ограничит свой пыл изучением собственного бренного существования?

Возможно, кому-то покажется, что история человека, обладающего столь несравненными преимуществами, как те, коими владею я, может походить на историю рая или будущего счастливого бытия блаженных, слишком спокойную и безмятежную, монотонную и лишенную превратностей, чтобы привлечь к себе внимание или интерес читателя. Однако, если ему достанет терпения прочесть мое повествование, он довольно скоро убедится, что оно будет вознаграждено, а также в том, что его любознательность была продиктована прозорливостью и разумом.

Кое-кто, быть может, выкажет удивление относительно причин, подвигших человека, наделенного столь неслыханным богатством и изощренного во всевозможных удовольствиях, взять на себя труд изложить свои воспоминания. Бессмертие, которым я владею, казалось бы, исключает такую обычную причину, как желание посмертной славы.

Однако я не смогу удовлетворить вышеупомянутое любопытство, если его кто-либо действительно испытывает. Не стану ничего предвосхищать. Причина, заставившая меня взяться за перо, вероятно, станет очевидной в ходе моего повествования.

Я потомок одного из самых древних и благородных семейств королевства Французского. Я был единственным ребенком в семье — мой отец погиб, когда я пребывал еще во младенчестве. Мать была женщиной скорее с мужским складом характера и с пристрастием относилась ко всему, связанному с представлениями о благородстве и величии. Все силы ее души были сосредоточены лишь на стремлении сделать меня достойным преемником графов де Сен-Леон, которые снискали себе широкую известность в войнах за Святую землю 3. Отец мой погиб, доблестно сражаясь в долинах Италии под знаменами Людовика XII — монарха, чье имя не произносилось в моем присутствии без восхвалений его военной доблести и исключительного великодушия, благодаря которым он снискал титул «отца своего народа»4. Величие предков распаляло воображение матери, и она неустанно стремилась разжечь такое же пламя и в моей груди. Давным-давно повелось, что бароны и вассалы французских королей участвовали в блистательных и пышных походах своих сюзеренов за собственный счет, и немалый; и мой отец, готовясь к кампании, которая унесла его жизнь, нанес серьезный ущерб своему состоянию. Мать усердно занялась восстановлением моего наследства и, пока я подрастал, прилагала все усилия для достижения этой цели.

Трудно представить, чтобы к кому-нибудь относились с той же добротой и разумной снисходительностью, как ко мне в отрочестве. Моя мать любила меня настолько, насколько вообще способно любить одно человеческое существо другое. Я был для нее зеницей ока, ее гордостью, предметом дневных забот и ночных тревог. Однако это не означало, что меня опекали в ущерб физическому развитию или активной умственной деятельности. Мне были предоставлены лучшие учителя. Во мне возбуждали любознательность, и вполне успешно, ибо я проникся желанием найти практическое применение усвоенным урокам. Я хорошо познакомился с итальянскими писателями ХII—XIII веков. Меня приобщили к изучению классических авторов, возвращение к жизни произведений которых в это время вызывало к ним особый интерес. Мне преподали основы изящных искусств. Не было ни одного модного в то время образчика совершенства, обладателем которого моя мать не хотела бы видеть меня. Единственной наукой, которой я пренебрегал, была именно та, что повлекла за собой самые невероятные события моей жизни. Но больше всего мое внимание обращали на совершенствование в военных упражнениях и во всем том, что могло добавить силы, подвижности и изящества моему телу, а также изобретательности и находчивости моему уму. Мать думала о моей чести и славе более, чем обо мне самом.

Обстоятельством, более других повлиявшим на укрепление моего еще не стойкого юношеского ума, стало присутствие в качестве зрителя на известной встрече Франциска I и короля Англии Генриха VIII на поле между Ардром и Гином5. Мать отказалась сопровождать меня, достигнув того возраста, когда любопытство и любовь к празднествам обычно притупляются; к тому же огромные расходы, которые несли все дворяне, принимавшие участие в этой встрече, противоречили принципам экономии, которых она строго придерживалась. Поэтому я вместе с двумя слугами был передан под покровительство ее брата, маркиза де Вильруа, и вошел в состав его свиты.

В то время мне было пятнадцать лет от роду. Я предавался мыслям о славе и величии, однако жизнь моя проходила в уединении. Это противоречие определенным образом повлияло на мое состояние, доведя до крайней степени стремление к известности и роскоши; я жил в волшебных сферах иллюзорного величия и был более чем равнодушен ко многому, что меня окружало. Я стремился к вещам, полностью противоположным тем, которые были свойственны тогдашним условиям моего существования; я был усерден лишь в занятиях, готовивших меня к будущим подвигам.

Этот случай помог мне мгновенно перенестись из скромной безвестности в обстановку столь чрезмерной роскоши, какую, возможно, никогда не видел свет. Я даже не помню сам Париж. Господствовавшая в то время в Европе мода требовала, чтобы платье было дорогим. Полагаю, эта мода, в ее настоящем проявлении, возникла в долине Ардра. Оба короля находились в расцвете сил, и оба считались красивейшими мужчинами своего времени. Красоте Генриха были присущи физическое совершенство и мужественность, Франциск был более утончен и изящен, что, впрочем, ни в коей мере не лишало его решительности. Генрих был на четыре года старше своего монаршего брата. Первый из них мог быть взят за образец для воплощения юного Геркулеса, а второй — Аполлона.

Пышность костюмов, демонстрировавшихся на этой встрече, превосходила все мыслимое. Можно сказать, что платье каждой известной персоны стоило целое состояние; разнообразие нарядов соперничало с их роскошью. Руководил церемонией некто Вулси6 — человек, благородство души которого уступало лишь его гордости. Он