Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

Дело в том, что стихотворение, которое начиналось меланхолично и цинично, взмывало в конце в нарочитом порыве на некую гимническую и одновременно религиозно проникновенную и все же как-то не совсем серьезно обозначенную высоту.

«У нас прелестные ножки, – затянул его неуверенный приглушенный голос, он вопрошал, обращаясь к красной карусели, – но кто же нас возьмет? Ох, как мы одиноки – все сутки напролет».

Внизу кто-то громко произнес: «Этого следовало ожидать...» Андреас услышал и еще сильнее потупил взор. Он улавливал, как постукивают вилки, и даже легкое бульканье, с которым вино текло из бутылок, не ускользало от его внимания. В состоянии смятения все его чувства были болезненно обострены. Но он выкладывался дальше, рассказывая со сцены:

 

Мы спали в теплых кроватях

И жаждали смерти и страсти,

Мы жили в таких захолустьях.

О, как нас тянуло прочь.

 

На этой последней строке он слегка запрокинул голову Этот ритм песни, чарующий такт, который ему так нравился: вот сейчас был он, сейчас он вступил. И пусть те внизу подтрунивают, жуя свои бифштексы. Он и сам знал, что с точки зрения литературы это было не на высоте, но это и называлось: «напето на улице». Но вот фортепьяно воззвало к нему ввысь командно, принуждая. Не задумываясь больше о смысле, он завопил голосом, внезапно обретшим полноту, обращаясь к зрителям:

 

И вот мы уже на панели

С багровым платком на плече –

Мы ходим, гуляем степенно

И нам на все наплевать.

 

Ой, скоро мы, скоро погибнем,

Тут долго пожить не дадут,

Мы гибнем, мы гибнем, мы гибнем,

Уж близится праведный суд.

 

А сейчас нужно выложиться на полную, нарисовать голосом неизбежность кары и великое милосердие Господа:

 

Мы близимся к Божьему трону,

Как гневно грозит его лик,

Склонили смиренно мы голову –

Смотрите, но он не сердит!

 

Но вовсе не мы виноваты.

Ох, как мы одиноки,

О, как нас тянуло прочь.

У нас прелестные ножки...

 

Каким тихим стал под конец его голос. Совершенно изможденно прозвучали заключительные слова – смертельно усталое, последнее, молящее о помощи упоминание ног. Этот поблекший голос делал их виновными во всем – со всей их красотой. Но именно его голосом это было сделано здорово.

Аплодисменты были слабые, даже обидно жидкие. Уличную песенку нашли скорее циничной, даже по сравнению с веселым шансоном Альмы о По.

Фрейлейн Франциска неожиданно оказалась рядом с ним в своем хулиганском одеянии. Черные волосы беспорядочно окаймляли ее строгое лицо. Сейчас наступил черед их совместного выступления, их замечательного дуэта. Они великолепно его отрепетировали, фрейлейн Франциска добивалась качества. Это был небольшой, немножко странный музыкальный скетч, такая взволнованная, смущенная беседа между хулиганкой и накрашенным матросом. Все окончилось тем, что Франциска, с горьким юмором подхватив юбки, с гневом и страстью танцевала вокруг него, притопывая, в то время как он стоял в центре, надвинув шапочку на лоб, закрыв глаза и аплодируя в такт. Финалом, по-видимому, должен был быть момент, когда она с истошным воплем и всклокоченными волосами кидалась к его ногам.

Эта яркая разбойничья сценка, которую фрейлейн Франциска практично подготовила для себя, понравилась публике «Лужи» куда больше. Аплодисменты были искренние, а когда Андреас уже сидел в гримерке, собираясь снимать грим, фрейлейн Цайзерихь зашла к нему и произнесла презрительнее, чем обычно – ее трудно было обмануть этими жидкими хлопками: «Идите же на сцену; покажите господам свою порочную красоту – вы слышите, по вам стосковались». Он повиновался ее приказу; пошел, и вновь перед его утомленными глазами была карусель, в ушах звучали аплодисменты, не означавшие ровным счетом ничего, какой-то идиотский шум. Он стоял в матросском костюме и кланялся им, потягивавшим красное вино. А Паульхен, еще более щуплый и хрупкий в своем лиловом шелковом одеянии, стоял за кулисами и смотрел на него. Он слабо помахал и зашептал одними губами: «Это было божественно, ты это восхитительно сделал».

Когда Андреас вновь оказался в гримерке, он приложил лоб к зеркалу. Вот оно – его лицо. Та, которая жила за счет трех вульгарных песен и дешево поблескивающего парчового платья, назвала его красоту «порочной». Ему казалось, что и он сам уже видит черты раннего увядания на этих слишком выбеленных щеках, вокруг этого кроваво-алого рта, который своей неестественностью мог опорочить все, к чему прикасался. Порочный? Разве она не права? Его глаза болезненно выглядывали из черно-красных глазниц, предусмотрительно подведенных рукой фрейлейн Франциски. «Что же с этой молодостью?» – слышал он сомневающийся девичий голос. Но как всегда, когда хуже уже быть не могло, он улыбнулся. «О, эта сладкая опасность, – говорила улыбка, – о, таинственная угроза – благая надежда на истину – блаженное, хорошо замаскированное знание того, что истина уже близка...»

Вечером он пил. Там, где завывал и гремел джаз, где в небольших ложах кокотки пускали в ход свои пышные прелести, Андреас сидел с незнакомыми людьми в клубах сигаретного дыма, смеялся, рассказывал совершенные глупости, увлеченно болтал и пил.

Вечером он вернулся домой и обнаружил на ночном столике маленький кактус. Рядом лежала вульгарная розовая карточка. «От Генриетты. Сердечно поздравляю с первым выступлением». С тяжелой головой он молча смотрел, не в силах пошевелиться, на робкое, колючее, но все же одобрение этого зажатого сердца.

 

***

 

После того, как он спел во второй вечер, Альма Цайзерихь просунула свое тощее лицо в его маленькую гримерку, где он полураздетый сидел перед зеркалом, не находя сил от усталости, чтобы снять грим. «Вами интересуется господин, – бесцеремонно сказала она, перекосив свой безобразный рот, – полагаю, вы не откажетесь его принять».

Господин, по-видимому, стоял прямо за ней. Едва она исчезла, он вошел в каморку, толстый и разодетый. Он вставил монокль и кисло огляделся – повсюду лежали костюмы, грим, сигаретные окурки. Но вот он уже рассмеялся медузообразным ртом и представился с венским акцентом: «Мое имя Дорфбаум. Я, собственно, писатель».

Андреас не понял, почему тот сказал «собственно». Сидя вполоборота к посетителю за своим измазанным трюмо, он побелел. «Да», – выдавил он, и не смог произнести больше ни слова.

По разодетый господин Дорфбаум улыбался и подмигивал, стоя вплотную за его спиной. Андреас только сейчас заметил, что у него в руках даже был букет сирени. Так вот, господин Дорфбаум очаровательно говорил, дыша в затылок: «Вы очень весело пели, действительно, очень весело».

На что Андреас с комом в горле, дрожа всем телом, ответил: «Может быть, присядете?»

Хотя даже язык