Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

было построено покойным мистером Струтерсом во времена куполов и бельведеров на земле, подаренной дедом тети Кэсси им к свадьбе. Внутри находилось немыслимое количество бахромы и салфеточек, чистеньких и накрахмаленных до хруста. Никакого сигарного пепла на полу или пыли по углам: тетушка Кэсси по пятам следовала за горничными, как сварливый старый сержант, инспектирующий казарму. Бедняжке мисс Пиви, становящейся с годами все рассеяннее и неряшливее, вечно грозила опасность, и в конце концов всех ее шпицев и сиамских кошечек переселили в сарайчик рядом с конюшней. Тетушке Кэсси казалась невыносимой мысль о «животных, пачкающих жилище». А «комната отдохновения» покойного мистера Струтерса после его смерти превратилась в музей – без единого пятнышка, могущего напомнить о табаке и виски, но зато со стулом, чуть отодвинутым от письменного стола, как если бы на нем продолжал восседать призрак хозяина. На столе лежали трубка (там, где он ее оставил) и аккуратные стопки бумаг (тщательно протертые от пыли и более никак не потревоженные), которые он собственноручно разложил в то утро, когда его обнаружили бездыханным: он сидел на стуле, чуть склонив голову, отчего казался спящим. В центре стола красовались две книги в роскошных переплетах: «Карнизы старых бостонских домов» и «Беседы и прогулки по кладбищам Новой Англии», написанные им в те печальные годы, когда жизнь постепенно начала покидать его… в те самые годы, когда тетушка Кэсси стремительно шла на поправку и к ней возвращались стойкость и здоровье, коими она славилась в юности.

Люди говорили, что такой просторный особняк мистер Струтерс построил в расчете на большую семью, но дом так и остался огромным и пустым, как могила, без детских голосов: поначалу сил на пополнение семейства у тетушки Кэсси не было, а потом рожать наследников стало уже поздно.

У Сабины Кэллендер имелся целый ворох теорий, касающихся дома и замужней жизни тетки, но она предпочитала держать язык за зубами, наблюдая и выжидая, какая из них подтвердится. Между двумя женщинами пылала ненависть, лютая, но труднообъяснимая, по-дикарски страстная, однако скрытая за вежливыми фразами и едкими замечаниями, брошенными как бы невзначай. Им приходилось сталкиваться несколько чаще, чем хотелось бы тетушке, потому что Сабина после возвращения в Дарем тоже приобрела привычку гулять пешком от соседа к соседу в поисках новостей и развлечений. Они встречались в гостиных, на верандах, а иногда и на пыльных дорожках, приветствуя друг друга улыбками и взглядами прищуренных глаз, и походили на двух враждующих кошек, день за днем украдкой следящих за соперницей. Тетя Кэсси в порыве откровения как-то призналась Оливии, что Сабина заставляет ее нервничать.

Однако именно тетушка Кэсси первой пришла с визитом в Брук-Коттедж, когда там появилась Сабина. Та наблюдала из окна за приближающейся в облачке пыли родственницей, и душа ее наполнялась невыразимой благодатью. Худенькая старушка шагала очень быстро, чуть не подпрыгивая от нетерпения и восторга (именно так Сабина определила ее эмоции), ведь наконец-то у миссис Струтерс появился повод сунуть нос во владения О'Хары и поглядеть, что же такое он сотворил со старым гостевым домиком. А еще Сабина догадывалась о горячем желании тетки посмотреть, что сотворила жизнь с «племянницей дорогого мистера Струтерса, Сабиной Кэллендер». Старуха шла к ней с «официальным приветствием от всей общины», в глубине души рассчитывая увидеть в Сабине блудную дщерь, преждевременно увядшую женщину, истерзанную годами и тревогами: двадцать лет избегала она их общества, а теперь вернулась, сломленная и подавленная, в поисках доброты.

Взгляд на тетку пробудил в Сабине вереницу воспоминаний: о детстве, когда она жила вместе с отцом в старом доме, некогда стоявшем на месте недавно построенного особняка О'Хары со сверкающими новыми трубами; о днях, когда она в одиночестве играла в запущенном саду среди сердцецвета и ирисов, окружавших Брук-Коттедж, из окна которого она теперь завороженно смотрела, как приближается гостья. Только в то время скрытый разросшимися кустами сирени Брук-Коттедж являл собой печальное зрелище: выбитые стекла и покосившиеся двери придавали ему призрачный вид; это сейчас здание перекрасили, а растения возле него аккуратно постригли.

Было в быстрых движениях и фигуре тетки нечто нервирующее, нечто, упрятанное Сабиной в глубины памяти и с годами почти позабытое; однако теперь воспоминания вернулись, дав знать о себе острой болью и заставив Сабину вновь ощутить себя маленькой девочкой, некрасивой, рыжеволосой, веснушчатой и застенчивой, замирающей от страха при виде тети Кэсси и шпыняемой со всех сторон тысячью тетушек, дядюшек и кузенов за то, что она не соответствует их стандартам послушного ребенка. И вот сейчас прошлое словно сгустилось, воплотившись в черной старухе, возглавлявшей, подобно вице-королю, это многочисленное племя; в старухе, которая была старой даже два десятка лет назад; в старухе, которая вечно лежала на диване, кутаясь в шаль, вынося приговоры и одаривая окружающих как щедрыми похвалами, так и горькой критикой. А сейчас она чуть не бежала, словно смерть мистера Струтерса освободила ее от кандалов, так долго сковывавших ее.

Сабина все смотрела, не отрывая от нее взгляда, а в голове ее тем временем один за другим с поразительной частотой и ясностью вспыхивали эпизоды из прошлого – к примеру, тот день, когда она попыталась сбежать в большой мир, но была обнаружена старым Джоном Пентландом в березовой рощице за поеданием черники. (Перед ней до сих пор стояло его лицо, сначала разгневанное такой дикой выходкой, а потом смягчившееся при виде чумазой веснушчатой мордашки, перепачканной ягодным соком.) Затем беглянку вернули домой, разохавшиеся тетушки переодели ее в чистое платье и усадили в пустующую спальню, куда обычно клали покойников, с Писанием на коленях, приказав не выходить оттуда, пока она сама не поймет, что «пора стать хорошей, благовоспитанной девочкой и вести себя соответственно». Сабина отчетливо помнила, как они фыркали, толкались и приговаривали: «Да уж, она пошла не в красавицу-мать!», или: «Ох и намучается она с этими прямыми рыжими волосами».

Еще ей помнилось, как Энсон Пентланд – этот унылый рохля, просто какой-то маленький лорд Фаунтлерой[20], а не обычный мальчишка – упал в реку и не утонул исключительно благодаря тому, что сестричка Сабина вытащила его, рыдающего и промокшего, на берег… после чего девчонку порядком отругали, посчитав случившееся ее шалостью. Она вспомнила и то, как ее наказывали за искренние и честные вопросы, которые не следовало задавать.

Она не знавала ни одного счастливого дня до самой смерти отца, а после Сабину, двадцатилетнюю и практически ничего не смыслящую в таких вещах, как любовь и брак, отправили в Нью-Йорк к дядюшке – жить в высоком и узком доме на