Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

на свете никого сильнее человека, решившего полагаться только на самого себя, нет ничего неуязвимее простой честности, нет большей удачи, чем решать все в одиночку. И она тоже неким образом постигла эти истины. И все беды стали ей нипочем.

Какое-то время они вели непринужденную и приятную беседу, понимая друг друга с полуслова, что редко случается с малознакомыми людьми; они обсудили ферму, округу, цеха и поляков в Дареме и то, как здесь обстояли дела, когда Сабина была ребенком. При этом О'Хару ни на миг не покидало ощущение, что она взвешивает и оценивает его, ловя отголоски давнего ирландского акцента, этот тяжелый, чуть в нос говорок, доставшийся ему в наследство от проведенной на верфи юности и от так и не выкарабкавшегося из нищеты и предрассудков отца.

Откуда ему было знать, что эта женщина завела множество разноязычных друзей и вращалась в свете среди людей умных и удачливых: архитекторов, художников, политиков, ученых. Как ему было догадаться, что она следует беспощадному правилу, велящему терпеть и уважать только тех, кого она считает «состоявшимися». О'Хара знать не знал о ее другой жизни – в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, не имевшей ничего общего с жизнью в Бостоне и Дареме. Но все же он что-то такое чувствовал… Видел, что, несмотря на колоссальную разницу в опыте, между ним и Сабиной существует некое родство: они оба научились смотреть на жизнь как на пирог, от которого, если изловчиться, можно отрезать лакомый кусочек.

Сабина, в свою очередь, все еще сомневалась, стоит ли подпускать О'Хару близко, но сомнения эти постепенно таяли, уступая место тому же пониманию, что и у него. Между ними не вспыхнуло искры любви и страсти. Сабина была на десять лет его старше и давно покончила с романами. Просто в их случае один сильный человек внезапно узнал другого сильного человека.

Первым этим пониманием воспользовался О'Хара. Посреди разговора он резко поменял тему и завел речь о Пентланд-Хаусе.

– Я там пока еще не был, и здешняя жизнь мне в диковинку, – сказал он. – Но я не перестаю наблюдать со стороны, и мой интерес только возрастает. Там всё как во сне и всё мертвое… Все мертвы, кроме молодой миссис Пентланд и Сибиллы.

Сабина улыбнулась:

– Так вы с Сибиллой знакомы?

– Мы каждое утро выезжаем на конную прогулку… Как-то раз случайно встретились у реки и с тех пор катаемся ежедневно.

– Сибилла очаровательна… Они с моей дочкой Терезой вместе учились в пансионе во Франции. Я тогда часто с ней виделась.

У Сабины вдруг промелькнула мысль, что было бы забавно, если бы Сибилла вышла замуж за О'Хару. То-то бы переполошились Энсон, тетя Кэсси и прочая родня!.. Одна из Пентландов становится женой ирландского католика, да еще и политика!

– Она похожа на свою мать, правда? – спросил О'Хара, чуть наклоняясь вперед на стуле. Он частенько сидел так, напряженный, тихо выжидающий чего-то, словно кот.

– Очень похожа. Ее мать замечательная женщина… красивая… да вдобавок еще и на редкость добрая и щедрая.

– Я тоже так подумал… Мы встречались с ней раз пять или шесть. Я просил ее помочь мне разбить сад у гостевого домика, потому что заметил, как она любит сады. И она не отказала… хотя практически не знала меня. Пришла, помогла. Мы тогда много говорили друг с другом, и я познакомился с ней поближе. Сад доделали, и больше она не появляется. Как будто нарочно избегает меня. Иногда мне ее жаль… Должно быть, странно для женщины вести такую жизнь… ведь она так молода и привлекательна.

– Она целыми днями хлопочет в Пентланд-Хаусе. Но вы правы, такую жизнь захватывающей не назовешь. Однако, полагаю, ей не понравится, если ее начнут жалеть… Уж кому-кому, а ей жалости не нужно.

О'Хара неожиданно зарделся, румянец медленно пробился сквозь темный загар.

– По-моему, это ее муж или миссис Струтерс против нашего с ней общения… Они меня недолюбливают. И не надо притворяться, что это не так.

– Да, это похоже на правду, – подтвердила Сабина.

Повисла неловкая пауза, но Сабина воспользовалась ею и собралась с мыслями, упорядочив тысячу неожиданных догадок и впечатлений. Мало-помалу она начала понимать, почему Пентланды ненавидят О'Хару; причины таились где-то в глубинах сознания, и вряд ли кто-то из семейства мог бы их внятно сформулировать.

Молчание прервал О'Хара, и его голос показался Сабине странным, приглушенным:

– Я бы хотел кое о чем вас попросить… и моя просьба может показаться смешной. Да чего уж там, я и сам это знаю, однако же все равно продолжу.

Он на мгновение замешкался, а затем быстро встал со стула и, не глядя на собеседницу, повернулся в сторону двери, туда, где вдали виднелись море и голубые солончаки. Сабине показалось, что он чуть дрожит, хотя она не могла утверждать этого наверняка. Впрочем, она точно знала, сколько усилий он сейчас прикладывает и какого героизма это от него требует: он ведь добровольно разоружился, возможно открывшись для жестокого удара; на какую-то секунду безрассудное мужество покинуло его, уступив место грусти, словно он заранее предчувствовал свое поражение…

– Я хотел спросить… – начал он. – Не согласитесь ли вы приглашать меня к себе, когда она тоже будет здесь? – О'Хара вдруг развернулся к Сабине и добавил: – Вы окажете мне огромную услугу… даже не представляете какую.

Она ответила не сразу; сначала посмотрела на него с едва скрываемым напряжением; потом, щелчком сбив с платья пепел от сигареты, произнесла:

– А вы не думаете, что это противоречит моральным принципам?

Мужчина пожал плечами и удивленно взглянул ей в лицо, как будто она была последним человеком, от которого он рассчитывал услышать подобное возражение.

– Вероятно… – согласился он. – Но от этого мы оба станем гораздо счастливее.

– Может, станете, может, нет. Не все так просто. К тому же в Пентланд-Хаусе на первом месте отнюдь не счастье.

– Нет, не оно… Однако… – Он резко взмахнул рукой, будто отметая сомнения.

– Странный вы человек… Но я подумаю, что можно сделать, – проговорила Сабина.

О'Хара поблагодарил ее, смущенно вышел, не добавив ни слова, и зашагал через луга к своему сияющему новыми трубами особняку, понурив темноволосую голову. Рядом с ним бежал спрингер-спаниель, все это время дожидавшийся хозяина у дверей. Большой, сильный мужчина печально и одиноко брел по старому лугу в голубых сумерках. Он таинственным образом утратил и уверенность в себе, и решительность. Казалось, будто в Брук-Коттедж вошел один человек, а вышел совершенно другой. Сабина смотрела ему вслед и понимала, что все изменить может лишь женщина, и имя ее Оливия.