Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

class="p1">Когда О'Хара скрылся из виду, Сабина отправилась в свою комнату, выходящую окнами на море, и прилегла, размышляя. Она любила побездельничать, особенно если возникала необходимость напряженно подумать. Ее ум лихорадочно трудился, сбитый с толку, но одновременно необычайно ясный: визиты тети Кэсси и О'Хары пробудили в ней темную страсть к посредничеству. Ей казалось, что все они находятся на грани катастрофы, давным-давно безнадежно запутавшись в паутине разнообразных связей и мотивов, но эта паутина с годами истончилась и уже готова порваться.

Только сейчас она начинала понимать, что именно влекло ее обратно в край, наполненный плохими воспоминаниями, пропитавшими все и вся в Дареме. Она осознала никогда не покидавшее ее стремление отомстить, жажду показать им, что она, несмотря ни на что: ни на трагическое замужество, ни на прямые рыжие волосенки, некрасивое личико и всякие глупости, которыми ее пичкали, – смогла проложить себе прямую дорогу к удаче и даже к счастью. Она хотела показать им свою нынешнюю независимость и неуязвимость – ведь они больше не в силах отшвырнуть или ранить ее. В голову Сабины на секунду закралось подозрение, что скрытые мотивы тоже необыкновенно сильны, как и жажда мести, – все-таки это Дарем и его обитатели виноваты в ее бедах. Теперь эта светская сорокашестилетняя женщина внезапно ощутила, что, если бы ее растили, не скрывая от нее правду жизни, она бы ни за что, спрятав боль, так просто и сухо не отпустила бы единственного мужчину, пробудившего в ней страсть.

Сабину до сих пор томило, выбивало из колеи и мучило это расставание, но визит тети Кэсси, полный намеков и попыток вновь ее укротить, разогнал туман и дал увидеть всю картину целиком.

Сабина лежала с закрытыми глазами и мысленным взором окидывала череду бед, которые она была способна обрушить на этих людей. Она уже понимала, что именно нужно сделать, чтобы стены Пентланд-Хауса рухнули, освободив Оливию с дочерью. Она любила лишь этих двоих и с удовольствием наблюдала бы за гибелью, бесславной гибелью, всей остальной семейки, не пошевелив и пальцем, чтобы помочь ей.

Она рассматривала эту головоломку, примечая все детали, которые следовало смешать, чтобы прорвать оборону знакомого и неменяющегося мирка, некогда окружавшего и ее.

Лежа в сумерках, она прикидывала разные способы решения задачи и внезапно почувствовала опьянение от собственной силы, от умения управлять рычагами, от роли deus ex machina[21] в грядущих катастрофах.

К ней пришло осознание того, что былые сила и власть семьи постепенно ослабевают, вырождаясь в блеклую и безнадежную немощность. Да, у них останутся деньги, ибо род Пентландов славится торговой сметкой и бережливостью, но даже деньги не в силах предотвратить конец. Настало время, когда большое состояние вот-вот окажется лишь скорлупой, в которой нет ничего, кроме гнили.

Сабина еще лежала, когда в комнату вошла Тереза, невысокая, некрасивая, плотно сбитая смуглая девушка с прямой черной челкой. Ее разгорячила прогулка по соляным болотам; запыхавшаяся и перепачканная, она напоминала ту рыжеволосую несчастную девочку из далеких, полузабытых дней.

– Где ты была? – равнодушно спросила мать; эта необычная отчужденность давно присутствовала в их отношениях.

– Ловила лягушек для вивисекции, – ответила Тереза. – А их еще попробуй найди, я даже в речку свалилась.

Сабина посмотрела на дочь и в очередной раз подумала, что никакой надежды выдать эту странную, упрямую и неряшливую девушку замуж в Дареме нет. Она с самого начала считала эту затею глупой, но осознание того, что она своими руками строит жизнь дочери так, чтобы не навредить ей, как Пентланды навредили некогда самой Сабине, приносило удовлетворение. Мать и дочь вели затейливое бродячее существование, постоянно сталкиваясь с людьми, которых Сабина определяла как «состоявшихся», и Тереза невольно переняла ее манеру смотреть на вещи. Она с малых лет строила жизнь на камне[22], поэтому могла себе позволить презирать всех тех, кто сломал судьбу ее матери. Возможно, ее, как и О'Хару, сделает более мягкой – и одновременно унизит – любовь… Это было бы настолько прекрасно, что заслуживало страданий.

Каждый раз, глядя в чистые серые глаза дочери, Сабина видела ее отца с такими же серыми глазами на смуглом лице и гордым, равнодушным взглядом, заворожившим ее двадцать лет тому назад. И пока Тереза с ней рядом, Сабине его не забыть.

– Иди умойся, – сказала мать. – К ужину будут старый мистер Пентланд, Оливия и миссис Соумс. Мы собираемся играть в бридж.

Она и сама переоделась, отбросив недавно волновавшие ее вопросы: «С чего я решила, что Тереза тут выйдет замуж? Как мне в голову пришло вернуться сюда на целое лето и скучать?»

Никакого недоумения больше не было. Теперь она видела лишь возможность развлечься, затеяв обещавшую стать занятной игру. Да, ее возвращение не имело отношения к будущему Терезы – в Дарем ее завлекло подспудное, но всепоглощающее желание авантюры.

Глава 5

1

Когда Энсон Пентланд возвращался вечером из города, Оливия всегда прилежно встречала его и расспрашивала о прошедшем дне. Ответы оказывались неизменными: «Нет, дел в городе особо не накопилось», или: «Было очень жарко», или: «Сегодня я узнал нечто весьма полезное для написания книги».

Приняв ванну, Энсон облачался в твидовый костюм и отправлялся в сад, где неспешно бродил от участка к участку, то и дело вглядываясь близорукими голубенькими глазками в бирки с надписями «Генерал Першинг», «Каролина Тесту», «Пуанкаре», «Джордж Вашингтон», прежде чем аккуратно привязать их к новым георгинам, розам или кустарникам. И нередко на следующее утро по его следам проходил садовник, который отвязывал привязанное и помещал надписи на правильные растения, ибо Энсон на самом-то деле цветами не интересовался и почти ничего о них не знал. Возня с бирками являлась частью его страстного стремления дать название всему на свете, и в его понимании парк в усадьбе Пентландов благодаря таким трудам обретал более упорядоченный и умиротворяющий вид. Оливии временами казалось, что ее муж идет по жизни, навешивая ярлыки и этикетки на все встречающееся на его пути: на манеры, чувства, мысли… на все подряд. И с годами эта привычка стала только усугубляться.

Ужин обычно подавали поздно, так как Энсону нравились неспешные летние сумерки, а после еды домочадцы, за исключением Джека, сразу отправлявшегося спать, оставались в викторианской гостиной, где читали, писали письма или раскладывали пасьянсы, пока он сам сидел в углу за столом мистера Лоуэлла и работал над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива» или с головой погружался в свою чудеснейшую переписку с библиотекарями