За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

махнул рукой и взглянул на Федора диковатыми ястребиными глазами.— Приедешь до дому — сам во всем разберешься. А нам, грешным, не понять, чего твой батя соображает за плетнем.

— За каким плетнем? — спросил Федор.

— Плетень он себе соорудил из чернотала. Там, брат, такой плетень, что и черт не перескочит — на трехметровых кольях заплетен. Всю весну Тимофей Степанович энтим плетнем занимался, кажную лозину по цвету подбирал, чтоб красивше было. Вся станица про этот плетень говорит.

— Ну, и что же?

Дядя Архип развел руками:

— Да ничего. Приедешь — сам поглядишь.

Федор нахмурился:

— А в колхозе он состоит?

— Да состоит,— неопределенно протянул дядя Архип.

Потом, поглаживая колени, он перевел разговор на другое, стал рассказывать о станичных делах, о хлебе, который пора было убирать, о ловле рыбы, о смерти, болезнях и свадьбах станичников, обо всем, что Федор мог предполагать, но чего не знал, так как все это произошло без него и поэтому сейчас казалось интересным.

Но, вслушиваясь в то, что рассказывал Архип Самсонов, и поглядывая на зеленые донские берега, Федор уже не мог заглушить в себе острую тревогу: он понял, что дома случилось что-то такое, о чем сосед не хочет говорить.

В таком состоянии тревоги он простился с кузнецом, взяв чемоданы и шинель, сошел с парохода на голубовской пристани и зашагал по станичной улице к родному дому.

Усадьба Максимовых стояла на самом краю станицы, на берегу впадающей в Дон речушки, и ее не было видно за пышными вербами и тополями. Пока Федор шел по узенькой, заросшей лебедой улице, работающие на огородах казачки, защищаясь рукой от солнца, долго глядели ему вслед и переговаривались:

— Чей же это такой пришел?

— Никак, Гриша Гаврилов?

— Не, Гришка весной был, энто другой чей-то.

— Може, Варечки Стрюковой приймак?

— Не, тот пониже будет и чернявый...

Федор слышал все это, но шел, не оглядываясь, чтобы скорее увидеть свой дом. Повернув в переулок, он почти побежал по тропинке, вытоптанной над берегом тихой речки.

Но вот, наконец, и отцовская усадьба.

Первое, что Федору бросилось в глаза, был отличный, на диво сплетенный плетень, тот самый, о котором говорил на пароходе кузнец Архип Самсонов. Плетень этот был заплетен на высоченных, толстых, чисто оструганных кольях, вкопанных глубоко в землю и подобранных один к одному — ровных, как струна. Верхние концы кольев были затесаны, будто пики, и на каждом острие торчали гвозди, между которыми тянулась заржавленная колючая проволока.

Охватывающие колья чернотала лозины, одинаковые по толщине и по рыжевато-зеленому цвету, были так туго переплетены и так искусно подогнаны, что плетень получился ровный и глухой, как стена. В нем не было ни одного отверстия, ни один подсолнух не красовался за ним. Только ветви высоких яблонь и разлапистые листья тютины свешивались через плетень на улицу, где виднелась камышовая крыша старого отцовского куреня.

Федор подошел к деревянной калитке и, не выпуская из рук чемоданов, тронул ее носком сапога. Запертая изнутри, калитка не открылась. Федор сильнее постучал ногой. Раздался сиплый лай собаки, потом женский окрик. В калитке щелкнула щеколда, и Федор увидел мать. Маленькая, сухая, с подслеповатыми темными глазами, шаркая сбитыми чириками и покашливая, она подошла к сыну, всмотрелась в его лицо и, охнув, схватилась за сердце.

— Феденька, деточка моя! — закричала мать.— А я и не признала тебя, дура старая, будто в глазах у меня замстило.

— Здравствуйте, мама! — дрогнувшим голосом сказал Федор.

Выпустив из рук чемоданы, он прижался щекой к худому материнскому плечу и неловко поцеловал выбившиеся из-под платка седые волосы.

— Здравствуйте, маманя, здравствуйте,— забормотал он, глотая тяжелый комок в горле.— А где ж батя, Костик, Паня? Как же вы тут живете?

— Да ты иди в хату, Федюшка! — запричитала мать.— Чего ж ты стоишь под воротами, навроде чужой? Костик в Ростове, в ремесленном, Паня в поле, а батя тут, дома. Иди, погляди на него. Иди, сыночек, в саду он, батя-то. Год за годом тебя дожидался...

Федор вошел во двор поставил у крыльца чемоданы и, отмахиваясь от злющего серого кобеля, кинулся в сад.

Отца он увидел еще издали. Высокий, сухой, с сутулыми плечами, в длинной сорочке и полинялых синих подштанниках, отец прокапывал от колодца отводную канавку и не замечал сына. Нажимая загорелой босой ногой на лопату, старик сердито сплевывал и далеко отбрасывал влажную землю.

— Здравствуйте, батя! — негромко сказал Федор.

Старик опустил занесенную лопату и повернул к сыну скуластое, поросшее рыжевато-седой бородой, крепкое лицо. Его кустистые брови дрогнули.

— Кубыть, ты Федор? — глухо сказал он и, выпустив из рук лопату, раздвинул руки.

— Ну, иди, сынок, обниму тебя. Долго ж ты гостевал на чужбине. Я уже в могилу собрался, тебя дожидаючи.

Отец и сын обнялись. Федор почувствовал на своих губах соленые от пота, пропахшие махоркой, жесткие, как жесть, отцовские губы.

Мать стояла рядом и, перебирая руками фартук, всхлипывала, не решаясь снова броситься к Федору.

— Хватит, Федор,— мотнул головой Тимофей Степанович,— а то вон гляди стара зараз в голос заголосит.

Разговаривая с Тимофеем Степановичем, Федор успел заметить, что отцовская усадьба стала больше и что по всей усадьбе, из конца в конец, зеленеет высокая, густая рожь. Только небольшой участок, там, где высились яблони, между которыми стояли пчелиные ульи, оставался свободным от ржи. Но и среди деревьев зеленели грядки с луком, петрушкой, капустные лунки. Видно было, что отец и мать обрабатывают каждый клочок земли.

— Вам, батя, усадьбу прирезали? — спросил Федор.— Она, помнится, меньше была.

— А как же, уважили старика,— ответил, очищая лопату, Тимофей Степанович,— на тебя добавили двадцать сотых и на покойного Прошку двадцать. На колхозном собрании я заявил, что Прошка погиб за Родину, и извещение из военкомата показал. Ну, колхозники и порешили прирезать двадцать сотых, как семье погибшего...

— А разве Прохорова Клавдя с вами живет? — удивился Федор.

Старики переглянулись.

— Зачем с нами? Мы сами по себе, а она сама по себе. Клашка пособие за Прохора получает, а нам участок к усадьбе прирезали.

— Чего ты, Степаныч, зачал тут, на огороде, рассказывать Федюшке? — вмешалась старуха.— Он уморился с дороги, надо ему помыться, белье сменить, покушать. Пойдем, в комнатах доскажешь.

Они пошли к дому, и старик, цыкая на ворчащую собаку, рассказал, что у него на пасеке пять ульев, что он