Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

вселенскую и провинциальную. Это не было единое прирожденное качество обычной толпы, которую видишь на типичных городских станциях Катобы, если проезжаешь мимо на поезде. Эта толпа была более смешанной и разнообразной, с сильным привкусом светского шика, элемента модной утонченности, которую можно порой увидеть в месте, где встречаются представители местного и пришлого населения. Из наблюдений следовал простой вывод: Алтамонт, примерно в миле отсюда, был известным курортом, и в пестром собрании на платформе было немало его представителей. Но всех этих людей, и приезжих, и местных, привлекло сюда одно и то же — событие первостепенного интереса в жизни всех американцев. И событием этим было прибытие поезда.

Наблюдатель заметил бы еще, что из четырех человек, стоявших вместе в одном конце платформы, трое — две женщины и молодой человек — были связаны кровными узами. Посторонний сразу бы понял, что юноша и молодая женщина — брат и сестра, а пожилая женщина — их мать. Их родство каким-то образом проявлялось не только в цвете кожи, общем облике, возрасте и энергии, но даже и в складе характера. Мать была небольшого роста, сильной и цельной натурой. Хотя ей было под шестьдесят, волосы ее были черны как ночь, а лицо, исполненное энергии и силы, — почти таким же чистым и гладким, как у девушки. Ее волосы были зачесаны назад со лба — высокого, белого, круглого, открытого. Вместе с выражением глаз — карих, довольно усталых, невыразительных и постоянно задумчивых, высокий открытый лоб придавал лицу серьезное и невинное выражение, как у детей, а также говорил о сильном врожденном уме. Кожа на ее лице была молочно-белой и мягкой, даже бледной, но все портил нос — красный широкий и мясистый у основания, забавно мужской.

Тот, кто видел ее впервые, мог бы сразу определить, что эта женщина — член большой семьи, черты ее лица носят родовой отпечаток. Каким-то образом с уверенностью можно было почувствовать, что у нее есть братья, и они тоже похожи на нее. И все же эта мужская черта не вносила в ее облик ничего мужского, поскольку эта женщина, за исключением ее широкого мужского носа, тем не менее была удивительно женственна. Нос ее скорее был чертой семейной и свидетельствовал о волевом характере — а ее семья и характер носили определенно мужское начало.

Окончательно сказать о ней можно было бы вот что: ее жизнь была выше и лежала вне пределов любых моральных суждений. Каким бы ни было течение или события ее жизни, в каких бы преступлениях, ошибках, жадности, невежестве или опрометчивости можно было бы обвинить ее, какими бы страданиями или последствиями ни обернулись для других ее деяния — жизнь этой женщины почему-то оказывалась за пределами бедствий времени, воспитания и случайности. Она была невинна как дитя, как река, как лавина, как любое явление природы.

Другой женщине на вид было около тридцати. Она была высокая, примерно шести футов ростом, крупная и небрежная в движениях, довольно худая. Обе женщины явно обладали огромной внутренней энергией, но если мать проявляла постоянную спокойную, почти неисчерпаемую силу, то дочь ее была просто одной из тех больших импульсивных созданий земли, несущих чудовищную, но несдержанную жизненную энергию, которую они готовы изливать с великодушной и почти безумной расточительностью на любого человека, дело или предмет, вызывающий у них глубокую симпатию.

Это различие между двумя женщинами отражалось и на их лицах. Лицо матери, несмотря на всю его необыкновенную эластичность, тревожную настороженность и взгляд, который метался от одного предмета к другому, подвижность ее волевых, но нежных губ, которые она поджимала и изгибала, словно желая показать постоянную работу своего ума, — все же было лицом женщины, чей дух обладал природным качеством умиротворенности и спокойной стойкости.

Лицо дочери было крупным, с высокими скулами, в нем проступали благородные черты, но уже отпечатались следы неистовства и смятения собственной жизни. Порой там можно было прочесть и признаки мучающей женщину истерии, натянутых до предела нервов, яростного нетерпения, беспокойства и разлада с собственной измученной душой, а также истощения и близкого крушения ее перенапряженных жизненных сил. И все же это исхудавшее, напряженное, измученное и истерическое лицо мгновенно становилось умиротворенным, мудрым и спокойным, что невероятным, чудесным образом придавало ее нервным измученным чертам спокойную сияющую красоту.

Сейчас каждая из этих двух женщин по-своему, с жадным и захватывающим интересом, смотрела на остальных людей, ожидавших поезда на платформе и вновь прибывших, рассыпая по поводу каждого человека груду информации, замечаний и предположений, подразумевавших энциклопедические знания в области истории каждого человека в этом округе.

— Ну да, ребенок, — нетерпеливо говорила мать, быстро отводя взгляд от группы людей, бывших в тот момент предметом их обсуждения, — именно это я тебе и говорю! Разве я не знаю?.. Разве я не выросла среди них всех?.. Разве Эмма Уорнерз не была моей подружкой в детстве? А этот мальчик — вовсе не сын той женщины, он — сын Эммы Уорнерз от первого брака.

— Для меня это новость, — удивилась ее дочь. — Для меня это, несомненно, новость. Я не знала, что Стив Рэндолф был женат не единожды. Я всегда думала, что весь этот выводок — дети миссис Рэндолф.

— Да, конечно же, нет! — нетерпеливо вскричала мать. — Из них ее ребенок — только Люсиль. Остальные — дети Эммы. Стив Рэндолф женился на ней в сорок пять лет. Он к тому времени уже много лет вдовел — бедняжка Эмма умерла при родах Бернис, никто и не думал, что он женится еще раз, и никто не ожидал, что эта женщина родит своего ребенка от него, поскольку она была почти так же стара, как и он, — да-да! — не будь она замужем прежде, вдова, ты сама знаешь, когда она встретилась с ним, приехав сюда после смерти первого мужа откуда-то с запада: из штата Вайоминг, что ли, или Невады, или Айдахо — словом, одного из этих штатов, — и у нее не было ни кола ни двора, как в пословице говорится, пока она не вышла за Рэндолфа. И ей было ровно сорок четыре года, когда она родила Люсиль.

— О!.. А! — рассеянно бормотала молодая женщина, восхищенно и завороженно глядя на людей из другой группы и задумчиво поглаживая свой крупный подбородок широкой мосластой рукой. — Значит, на самом деле Люсиль — сводная сестра Джона?

— Да конечно же! — воскликнула мать. — Я думала, все это знают. Люсиль — единственный ребенок, которым может похвастаться эта женщина. Остальные — дети Эммы.

— Откровенно говоря, это для меня новость, — медленно