Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Нет, ей, — сказала мать. — Я знаю. А может быть, даже больше.

— Что ж, — молодая женщина с хриплым смешком обернулась к своему молчаливому мужу Бартону, — это говорит нам, что, пока мы живы, еще есть надежда, не так ли? Так что развеселись, дорогой, — сказала она ему, — у нас еще может быть шанс. — Но несмотря на грубоватую шутку, ее ясные глаза на мгновение затуманились глубокой болью и печалью.

— Шанс! — нарочито воскликнула ее мать с легким презрением. — Да, конечно, есть! Будь я снова в твоем возрасте, я бы завела десяток детей и не пожалела бы об этом.

На мгновение она замолчала, задумчиво поджав губы. Внезапно в уголках ее рта появилась легкая улыбка, и, обернувшись к сыну, она сказала с добродушной таинственностью:

— Малыш, ты еще многого на свете не знаешь… ты ведь всегда думал, что ты самый последний, младший, не так ли?

— Ну, а разве нет? — спросил он.

Мать хмыкнула с легкой презрительной усмешкой и сказала с таинственным видом:

— Я бы многое могла рассказать тебе…

— О господи! — простонал юноша, поворачиваясь к сестре с умоляющим видом. — Опять тайны!.. Сейчас я узнаю, что после меня еще пять раз рождалась тройня… Ладно, продолжай, мама! — нетерпеливо вскричал он. — Хватит целый день ходить вокруг да около… Что за секрет на сей раз? Сколько нас родилось?

— Хм! — сказал она со слегка добродушной презрительной и многозначительной улыбкой.

— О господи! — снова простонал он. — Она когда-нибудь рассказывала тебе, что это за тайна?

Парень умоляюще посмотрел на сестру. Та хрипло хохотнула странным высоким, сухим, глумливым фальцетом, в то же время сильно ткнув его под ребра крупными пальцами:

— Опять жуткие тайны, ага? Ты и половины не знаешь. Она раскроет тебе очередную, когда тебе исполнится четырнадцать.

Мать снова хмыкнула с той же презрительной улыбочкой на поджатых губах.

— Теперь я могу рассказать ему побольше! Четырнадцать! Пф! — презрительно сказала она. — Я могу ему рассказать…

— О боже! — жалобно простонал он. — Я так и знал!.. Не хочу слушать!

— Тс-с-с, замолчи — оборвала его сестра, снова ткнув его под ребра.

— Нет, сэр, — жестко продолжала мать, — и это в любом случае не все! Теперь, малыш, я намерена рассказать тебе кое-что, чего ты не знаешь, — и с этими словами она обратила на него странный и усталый взгляд карих глаз, сцепив ладони с растопыренными пальцами жестом свободным, ленивым, инстинктивным и мощным, как у мужчины. — Я многое могла бы рассказать тебе такого, чего ты еще не слышал. Много лет спустя после твоего рождения, дитя, — ну, когда я еще ребенком взяла тебя с собой на ярмарку в Сент-Луис… — Лицо ее посуровело и исполнилось печали, она крепко сжала губы и коротко, судорожно покачала головой. — О, когда я думаю о том, через что мне пришлось пройти, — о, ужас, ужас, — зловеще прошептала она.

— Мама, ради бога, я не хочу этого слушать! — крикнул он, уже выходя из себя от раздражения и предчувствия. — Да провались всё к чертям, мы что, не можем постоять здесь спокойно, даже когда я уезжаю?! — с горечью, без всякой логики воскликнул он. — Всегда эти проклятые мрачные намеки и откровения — прямо какие-то пентлендовские страшилки, — простонал он, — это проклятое «если-бы-я-могла-если-бы-хотела-я-бы-рассказала», вся эта таинственность, жуть и проклятья! — бессвязно выкрикивал он. — Да кому это интересно? Какое это имеет значение? — выпалил он и в отчаянии добавил: — Я не хочу об этом слышать! Никому до этого нет дела!

— Малыш, но я всего лишь говорила… — торопливо, дипломатично начала мать.

— Ладно, ладно, ладно, — пробормотал он. — Мне все равно…

— Но, как я уже сказала, сейчас, — закончила она.

— Да мне плевать! — крикнул он. — Мир-мир-мир-мир, — с безумием в голосе пробормотал он, обернувшись к сестре. — Момент спокойствия для всех нас перед тем, как мы умрем. Момент мира-мира-мира.

— Малыш, черт побери, — раздраженно сказала мать, пронзая его своим укоризненным взглядом, — что на тебя нашло? Ты ведешь себя как законченный сумасшедший. Готова поспорить, ты таким и станешь.

— Хоть минуту покоя! — снова прошептал он, яростно ероша пятерней волосы. — Прошу и умоляю тебя — дай хоть минуту покоя перед тем, как мы погибнем!

— Ц-ц-ц-ц, — надменно рассмеялась младшая из женщин, снова больно тыча его под ребра. — Нет покоя для усталых. Это словно река, которая вечно течет, — сказала она, и еле заметная глумливая усмешка приподняла уголки ее породистого крупного рта. — Теперь ты сам понимаешь, не так ли? — сказала она, глядя на него с бесстыдным вызовом. — Ты ведь видишь, как все складывается сейчас? Разве не так? Это ты счастливчик! Ты! Ты достаточно умен, чтобы уехать в колледж — в Бостон, в Гарвард, куда угодно, но ТЫ уезжаешь от всего этого. Тебе достается лишь в короткое время, когда ты приезжаешь домой. А как я это выдерживаю, по-твоему? — с вызовом сказала она. — Я вынуждена это выслушивать постоянно… О, постоянно, и постоянно, и постоянно! — сказала она с усталой безнадежностью. — Если бы меня оставили в покое хоть на пять минут, хоть когда-нибудь, я смогла бы взять себя в руки, но — постоянно, постоянно и постоянно. Понимаешь?

Но теперь, закончив свою яростную речь хриплым, болезненно-усталым голосом, она сразу же впала в состояние откровенной усталости и отстраненной покорности.

— Да знаю я, знаю, — сказала она усталым безразличным голосом. — Забудь… разговоры — пустое дело… Просто попытайся взять лучшее от того краткого времени, что осталось тебе здесь… Я думала, что с этим что-то можно сделать… но теперь понимаю, что нет, — проговорила она себе поднос, хотя вряд ли смогла бы объяснить смысл этих бессвязных отдельных фраз.

— А?.. Вы о чем?! — резко воскликнула мать, мечась взглядом между обоими с быстрой, испуганной, странно озадаченной напряженностью животного или птицы. — О чем?! — снова выкрикнула она, не услышав ответа. — Я думала…

По счастью, в этот момент эта странная тревожная вспышка, приоткрывшая слепые спутанные смыслы, мощные темные порывы, издерганные нервы, всю трагическую сложность души, которая была самой сутью их жизней, была прервана волнением в одной из групп, стоящих на платформе и громким взрывом смеха, который мгновенно вырвал этих троих из болезненной и загадочной сцены и привлек их встрепенувшееся внимание к источнику смеха.

Снова и снова они слышали этот громкий хохот — мощное «Ха! Ха! Ха!», полное такой заразительной радости и животного благодушия, что остальные люди на платформе начали невольно улыбаться и с приязнью поглядывать на обладателя этого смеха.

При звуке этого хохота молодая женщина отвлеклась о