Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

своей усталой покорности, в которую была погружена мгновением раньше, и с отсутствующим и в то же время жадным выражением глаз уставилась на группу, откуда исходил смех. Теперь она сама рассеянно смеялась, поглаживая свой большой подбородок с видом задумчивого и праздного любопытства:

— Ха! Ха! Ха!.. Это Джордж Пентленд… Его всюду узнаешь по смеху.

— Ну да, — живо отозвалась ее мать с удовлетворенным видом. — Это Джордж, он самый. Я бы и в темноте узнала его по смеху. И что же? Он всегда так смеялся, даже когда был ребенком… и гулял со Стивом… О, он смеялся везде: в воскресной школе, в церкви, даже когда проповедник говорил перед паствой… этот раскатистый, громкий смех, понимаешь, который слышно везде, как говорится… Даже не знаю, откуда он у него — никто в нашей семье так не смеялся, мы всегда любили посмеяться, но я никогда не слышала такого смеха ни от кого из них, и уж точно Уилл Пентленд в жизни никогда не хохотал так… О, Петт, как же, Петт! — на ее лице появилось презрительное и немного злобное выражение, когда она заговорила о жене брата таким плаксивым и жеманным тоном, имитируя речь другой женщины, которую недолюбливают. — Петт так набросилась на него, когда он раз расхохотался прямо в церкви — решила увести ребенка прямо сразу же и выпороть дома. И говорит мне, понимаешь: «О, я бы ему шею свернула! Он всех нас опозорит, — говорит, — если я этот смех из него не выбью, — говорит. — Он расхохотался своим хохотом прямо во время проповеди доктора Бэйнса нынешним утром. Ни слова нельзя было расслышать из-за него!» Она сказала: «Я была так унижена, что до крови бы его выпорола, будь у меня с собой хлыст, — говорит, — не знаю, откуда у него этот смех… такой глумливый, понимаешь, — повторила она, подражая голосу другой женщины с усмешкой и ехидным отвращением. — Не знаю, откуда это взялось, разве что эта пентлендовская кровушка в нем бунтует». Я ей и говорю: «Послушай-ка меня, — я посмотрела ей прямо в глаза, — понимаешь, — тут женщина смерила дочь странным упорным взглядом своих поблекших карих глаз, иллюстрируя свою речь свободным и властным жестом своих наполовину сложенных ладоней с растопыренными пальцами, и продолжила: — Послушай-ка меня. Я не знаю, откуда у ребенка этот смех, — говорю, — но можешь держать пари, что он унаследовал его не от отца — ни у кого из Пентлендов такого смеха нет, насколько я знаю, никто из них так не смеялся: ни Уилл, ни Джим, ни Сэм, ни Джордж, ни Эд, ни отец, ни даже дядюшка Бахус, — говорю, — нет, даже старый Билл Пентленд, прадед этого мальчишки, поскольку я видела и слышала их всех, — говорю. — А что до пентлендовской крови, о которой ты говоришь, Петт, — о, я так напрямик ей и сказала, понимаешь, — и легкая язвительная усмешка, искривила ее крепко сжатые губы, — что до крови всех Пентлендов, о которой ты тут говоришь, Петт, — говорю, — чтобы я никогда не слышала об этом, поскольку мы стоим высоко в нашем обществе, — говорю, — и все мы считаем, что Уилл унизил себя, женившись на женщине из семейства Кресменов!»

— Да ладно, мама, ничего подобного ты не говорила, — возразила ее дочь, смеясь хрипло, вызывающе, в то же время продолжая разглядывать людей на платформе с ленивым любопытством, рассеянно поглаживая подбородок, порой останавливаясь, чтобы формально улыбнуться, изящно кивнуть кому-то из знакомых и пробормотать:

— Как поживаете? А-а-а! Как дела, миссис Уиллис?

— Ха-ха-ха! — животный радостный хохот снова раскатился по платформе, и на сей раз Джордж Пентленд, отвернувшись от группы, в которой стоял, рассеянным взглядом окинул окружающих, обнажая зубы в дикарской радости, упираясь двумя загорелыми пальцами мощной левой руки в свое мускулистое бедро. Это был звериный рефлекс, инстинктивный и бессознательный, обычный для него в мгновения сильной радости.

Джордж был сильный и красивый молодой человек, чуть за тридцать, с угольно-черными волосами, с мощной шеей, мускулистыми плечами, наделенный бычьей силой спортсмена. У него было красное, чувственное лицо, полное животного любопытства и страстности, и когда он смеялся своим раскатистым хохотом, обнажались два ряда зубов — белых, ровных и крепких, как слоновая кость.

Успокоившись после своего первобытного и бездумного хохота, Джордж Пентленд внезапно заметил мать и ее детей, помахал им рукой, искренне их приветствуя, и покинул своих товарищей — группу молодых мужчин и женщин спортивного вида, одетых в стиле загородного клуба. Он шел к своим родственникам ленивой походкой вразвалочку, останавливаясь, чтобы от души ответить на сыпавшиеся со всех сторон приветствия людей, для которых он был явным любимцем.

Приблизившись, он снова обнажил крепкие белые зубы в улыбке, и своим тягучим, густым голосом с безошибочной пентлендовской чувственной полнотой, юмором и уверенностью, а также еле заметной, но злорадной ноткой самодовольства поприветствовал их.

— Привет, тетя Элиза, как поживаете? Хелен. Как дела, Хью? — произнес он своим высоким, сильным и полным мужественности голосом, в котором прозвучали нотки осуждения. Свободным дружелюбным жестом он положил Бартону на плечо свою большую руку. — Где вы, черт побери, прятались? — укоризненно спросил Джордж. — Почему никто из вас не навестил нас? Илк весь день про вас спрашивал — хотел знать, почему это Хелен чаще не заходит?

— Ладно, Джордж, я расскажу, как у нас дела, — сказала молодая женщина очень прямо и искренне. — Мы с Хью сто раз собирались к вам, но жизнь после очередного долгого лета превратилась в сплошное проклятье. Если бы у меня была хоть минута покоя… если бы я могла остаться наедине с самой собой хоть на миг… если бы меня оставили в покое хоть на часок, я бы снова могла стать собой — ты понимаешь, о чем я, Джордж? — хрипло и страстно проговорила она, стараясь привлечь его на свою сторону дружеским доверием. — Если бы они хоть раз сделали бы что-нибудь сами — но они все бросаются ко мне, когда что-то не так… мне не дают ни минуты покоя… пока я порой не начинаю сходить с ума… я скоро просто свихнусь… забавно, понимаешь ли? — заговорила она смутно и бессвязно. — Я не знаю, действительно ли произошло какое-то событие во вторник или на той неделе, или это все только в моем воображении. — На мгновение на ее большом исхудалом лице возникло тупое напряженное выражение.

— Ей очень тяжко пришлось этим летом, — низким голосом пояснил Бартон. — Это… это, — он замолчал, старательно отыскивая нужное слово, опустил взгляд, стряхивая пепел со своей сигары, — это было уже слишком для нее. Все держалась