Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Господи, Джордж, что же это такое? — спросила Элиза Хелен просто и спокойно, как человек, умоляющий просветить его. — Неужели с нами всегда так будет? Неужели у нас никогда не будет ни покоя, ни счастья? Неужели так должно быть всегда? Я хочу спросить тебя — неужели в мире нет ничего, кроме проблем?

— Проблем! — саркастически ответил Пентленд. — У меня их было больше, чем вы можете себе представить… Мне вот так хватило! С десяток человек прибил бы… Но когда я понял, что эти проблемы меня не убивают, я перестал волноваться… Так что и тебе следует так поступать, Хелен, — от души посоветовал он. — Черт, не бери в голову, Хелен!.. От этого не будет толку… Всё будет хорошо, — подбодрил он ее. — Тебе не о чем волноваться. Ты не знаешь, что такое настоящие проблемы…

— О, со мной все будет в порядке, Джордж. Думаю, я все сумею выдержать, все остальное — если бы не папа… Я чуть с ума не сошла от переживаний за него этим летом. Три раза я думала, что все… и я честно верю, что я вытаскивала его каждый раз одной лишь силой и решительностью — ты понимаешь, о чем я? — резко и требовательно спросила она. — Я просто решила не отпускать его. Если бы его сердце остановилось, я уверена, что смогла бы заставить его биться снова… я стояла бы над ним и делала бы ему искусственное дыхание… вливала бы в него свою кровь… трясла бы его, — она резко выбросила вперед свои большие руки, — делала бы все, чтобы только он остался жив…

— Она… она спасала ему жизнь… раз за разом, — медленно проговорил Бартон, осторожно стряхивая пепел с сигары, и углубился в себя, подыскивая слова. — Он… он давно бы умер… если бы не она.

— Да, я знаю, — согласно кивнул Джордж Пентленд. — Я знаю, что ты поддерживала дядю Уилла — я уверен, что и он тоже это знает.

— Не то чтобы я была против, Джордж. Ну, ты же понимаешь! — горячо воскликнула Хелен. — Господи! Я бы десять жизней отдала, если бы это спасло его!.. Но все дело в напряжении… Месяц за месяцем… год за годом… не спать по ночам, думая, как он там в задней комнате маминого дома… тепло ли ему в этом старом холодном доме…

— Почему нет, дитя? — поспешила вставить свое слово мать. — Всю прошлую зиму я хорошо топила там камин, это была самая теплая комната во всем доме, теплее не было…

Но ее слова тут же накрыл потоп речи дочери.

— …думать — вдруг он болен, и я ему нужна… вдруг у него снова началось кровотечение… О! Джордж, мне об этом тошно думать, о том, что старик остается здесь совсем один, будет гнить от этого жуткого рака, среди этой вони, что окружает его постоянно, — все, что он носит, просто заскорузло от этой разлагающейся плоти… Ты знаешь, каково это — ждать, ждать, ждать год за годом, год за годом, ждать, когда же он умрет, держать его на ниточке, пока тебе не начнет казаться, будто ты живешь вечно, будто это никогда не кончится и у тебя никогда не будет возможности жить собственной жизнью, иметь хоть мгновение покоя или собственного счастья? Господи, неужели все должно быть именно так?.. Разве я не могу иметь хоть минуту счастья? Неужели всегда всё должно валиться на меня? Неужели всё должно ложиться на мои плечи? Скажи ты мне! — голос Хелен взлетел до пронзительной ноты безумного исступления. Она смотрела на своего кузена с отчаянной, неистовой мольбой, вся ее худощавая фигура была полна истерического напряжения.

— Вот… вот в чем теперь беда, — сказал Бартон, глядя вниз и подыскивая слова. — Она… она теперь из каждого делает козла отпущения… Ей… ей приходится делать все… Вот… вот что ее убивает.

— Я ведь не против — если это чему-то поможет… Господи, папина жизнь для меня значит больше, чем для кого-либо еще в мире… Я буду поддерживать его жизнь любой ценой, пока он дышит… Но все дело в бремени, в бремени — ждать. Ждать год за годом, чувствовать, что это постоянно лежит на твоих плечах, не знать, когда он умрет — все время в напряжении, в напряжении — ты понимаешь, Джордж? — спросила она резко, требовательно и умоляюще. — Ты ведь понимаешь меня, правда?

— Конечно, Хелен, — сказал он ласково, вонзая палец себе в бедро. В лице его мелькнуло что-то кошачье. — Я знаю, как тебе туго приходится… Кстати, а как здоровье дядюшки Уилла сейчас? — спросил он. — Ему не стало лучше?

— Почему же, стало, — сказала мать, — он вроде бы даже пошел на поправку…

Но дочь тут же перебила ее.

— О да, — устало и подавленно сказала Хелен. — Он собрался с последними силами, чтобы съездить в Балтимор — мы отправили его туда неделю назад, чтобы он прошел очередной курс лечения… Но все это без толку, Джордж… Его уже не вылечить… Теперь мы это знаем… Нам сказали… Это лишь продлевает агонию… Лечение немного помогает ему, затем все начинается по новой… Бедный старик! — Глаза ее увлажнились. — Я бы все отдала — кровь, жизнь, — если бы это ему помогло, но, Джордж, это конец! — в отчаянии произнесла она. — Ты понимаешь?.. Они не могут его спасти!.. Ничто не может его спасти!.. Папа умирает!

Джордж мгновение смотрел на нее с глубоким сочувствием, чуть сморщился, снова ткнул себя пальцами в бедро, затем спросил:

— Кто же поехал с ним в Балтимор?

— Да Люк, — ответила мать. — Вчера мы получили от него письмо. Он пишет, что мистер Гант уже выглядит лучше — хорошо ест, понимаешь, с аппетитом, и Люк пишет, что у него хорошее настроение. Теперь…

— Мама, ради бога! — вскричала дочь. — Зачем так говорить? Ему не становится лучше… Папа болен. Он умирает! Господи! Кто-нибудь может вбить им это в голову? — яростно выпалила она. — Неужели только одна я понимаю, насколько он болен?

— Нет, я просто говорила, — зачастила мать. — Ну, как я говорю, — продолжала она, — с ним Люк, и Джин туда едет, он остановится там завтра по дороге на север, в своей университет.

— Джин! — воскликнул Джордж Пентленд высоким, радостным, добродушным голосом, впервые напрямую обращаясь к юноше. — Интересные новости я узнаю о тебе, дружище! — Он дружески, но крепко стиснул плечо молодого человека. — Тебе что, мало одного колледжа? — протянул он, нарочито по-деревенски и добродушно, но с оттенком насмешки, какую испытывают прожигатели жизни и бездельники