Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

— воскликнула я, заливаясь слезами при имени отца. — Она дает вам право на мою вечную благодарность. Ваше имя избавляет меня от необходимости притворяться: признаю — вы верно разгадали тайну моего рождения.

— Но тогда почему вы похоронили себя в этом уединении? Почему не признаны во Франции?..

— Ах, милорд! Я с не меньшим основанием могу спросить вас: почему любимец Елизаветы, один, без свиты, появляется в этом уединенном месте, стремясь укрыться от убийц?

— Я отвечу вам, сударыня, с полной откровенностью и тем самым заручусь вашим доверием. Благосклонность монарха может с легкостью возвеличить человека, но еще очень многое требуется ему, чтобы стать счастливым, а когда вы узнаете о некоторых обстоятельствах моей жизни, вы, я уверен, подарите меня своим сочувствием.

В эту минуту Эллинор, выполнив мое поручение, вновь присоединилась к нам. Признаюсь чистосердечно, я желала ее отсутствия и дала ей задание, которое никогда не смогла бы выполнить сама. Присутствие милорда пробудило в душе моей надежды и желания, дотоле мне незнакомые. Мне ни на миг не приходило в голову, что, прожив столько лет, он не мог не иметь сердечной привязанности, и бессознательно я стремилась внушить ему это чувство. Опасаясь при этом, что Эллинор затмит меня красотою и очарованием, я с помощью недостойной уловки лишила ее возможности первой привлечь внимание гостя, она же, великодушно подчинившись моему несправедливому требованию, заставила меня тотчас устыдиться, и в дальнейшем я так заботливо старалась подчеркнуть ее достоинства, что милорд уверился в моем совершенном к нему равнодушии. Так что я выиграла вдвойне, возвратившись на путь истинный.

Сестра сообщила, что видела, как четверо людей тщательно обыскивали развалины, убежденные, что лорд Лейстер скрывается здесь, в особенности после того, как один из них поднял с земли шляпу (несомненно, уроненную графом, когда он обратился ко мне) и как, поклявшись, что не уйдут, пока не отыщут его, они разделились, чтобы продолжить поиски.

Я побледнела при этой ужасной вести, делавшей его уход немыслимым; но, ожидая во всякую минуту появления отца Энтони, который вряд ли мог остаться безучастным к тревоге, вызванной появлением убийц, мы порешили спрятать милорда в комнате миссис Мэрлоу, пустовавшей все это время, где никто, кроме нас, не стал бы его искать.

Уже наступил вечер, и так как от нашей служанки, обремененной годами и недугами, было бы больше хлопот, чем помощи, мы сами поставили перед лордом Лейстером ужин, более отвечающий его здоровью, чем аппетиту, все, что нашлось в нашем Убежище, а затем удалились, чтобы визит опекуна не застал нас врасплох.

Как ни благосклонна была к нам природа, я бы не хотела внушить вам мысль, будто удивление, высказанное милордом, объяснялось единственно нашей красотой, а потому должна здесь заметить, что мы одевались скорее в соответствии со вкусом миссис Марлоу, чем с модой и обычаем какой-либо страны, а те наряды, что облекают счастливые сердца, превосходят все другие в богатстве фантазии. Прилегающий лиф и юбка светло-серого платья были обшиты по рукавам и подолу узорной бахромой из черного бисера; стоячий кружевной воротник открывал шею и грудь и завязывался у основания черными кистями. Густые волосы кольцами спускались на шею и на лоб из-под камлотовой повязки. Маленькие касторовые шляпки с высокими тульями и пышными черными перьями довершали наш наряд, одновременно слишком простой и слишком изящный, чтобы остаться незамеченным. Совершенство платья — в его простоте, и в описанном мною наряде Эллинор была прекраснее, чем в любых парадных одеждах, присущих кичливой роскоши. Ее живой, лукавый взгляд говорил о наблюдательности, но при этом был полон добродушия; гладкую, нежную кожу, повинуясь биению сердца, окрашивал тонкий переменчивый румянец; стан был строен, а обращение неизменно привлекало к ней сердца, заставляя любить почти так же, как любила я. Но мне нет нужды долго распространяться о характере моей Эллин: хотя сейчас речь не о нем, он вскоре потребует вашего внимания и сочувствия в тягчайших жизненных испытаниях.

Любовь — мать притворства, сударыня. Когда мы расстались с лордом Лейстером, я попыталась, умалчивая о своих чувствах к нему, дознаться о чувствах сестры, так как, совершая извечную ошибку тех, кого впервые посетила страсть, я была убеждена, что человек, покоривший мое сердце, так же властен и над сердцами всех женщин. В таких случаях с каждым взглядом возрастает страх: мне не переставало казаться, что в ее глазах я читаю мысли, пугающе сходные с моими, однако выраженная ею живейшая озабоченность по поводу нашей неосторожности, которая, как ей ясно представлялось, отдавала нас во власть фаворита Елизаветы, вызвала у меня сомнения: хотя подобная мысль и приходила мне в голову, доверие, которое я уже возымела к его чести, и мучительная тревога за его жизнь делали ее лишь слабым и отдаленным опасением.

В ту ночь впервые мысли гнали от меня сон. Надежды сменяли одна другую. Я льстила себя мыслью, что простота моего воспитания и чистота сердца, столь необычные при дворе, искупают отсутствие того лоска, сообщить который может только придворная жизнь. Смутность и неопределенность своего происхождения я ощутила как великое несчастье и, лишив сострадания своих родителей, перенесла его на себя. И все же, думала я, разве может он презирать дочь своего друга? Разве обречет меня страдать за неосмотрительность, в которой нет моей вины? Так буду же судить о его сердце по своему, которому власть над миром недостаточна для счастья, если не разделена с ним!

Безмятежный сон сестры успокоил мое сердце, развеяв подозрения. Весь день я нетерпеливо считала минуты, ожидая, когда лорд Лейстер начнет свой рассказ. Мысленно я уже перебрала те немногие несчастья, которые могла вообразить, но так и не сумела представить себе такого, которое в хорошо управляемой стране могло заставить человека столь высокого положения спасаться бегством. Да и как могла я, не затронутая пороками света, догадаться об истине.

Не сообщая лорду Лейстеру, кто занят нашим воспитанием, мы, однако, дали ему понять, что у нас есть причины держать его присутствие в тайне от всех. Он был слишком вежлив, чтобы настаивать на объяснениях, и мы вынуждены были оставить его в одиночестве до тех пор, пока уход отца Энтони не даст нам возможность выслушать обещанный рассказ.

Отец Энтони, всегда медлительный и педантичный, в этот день, казалось, превзошел самого себя. Вместо того чтобы, по своему обыкновению, удалиться после обеда, он завел нескончаемый разговор (вызванный минутным нетерпением, которое я выказала по какому-то ничтожному поводу) о необходимости обуздывать свои порывы. Каждое сказанное им слово еще более разжигало мое нетерпение, но,