Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

Я заколебался.

— Будем надеяться, что нет, милорд, — продолжал он с горячностью. — Иначе это противно законам человеческим, ибо, Бог свидетель, они слишком близки между собой.

Эта мысль поразила меня ужасом. Сердце мое замерло и невольно утвердило меня в догадке, подкрепленной слишком многими обстоятельствами. Ее склонность к уединению происходила скорее от этой ее привязанности, чем от любви ко мне, и даже само замужество было благородной завесой для греховной связи. У меня не было ни сил, ни желания остановить моего бедного слугу, который продолжал в своем честном усердии:

— Из всех слуг, что издавна были при вашей светлости, осталось лишь двое, остальные — толпа буйных ирландцев из тех же краев, что брат и сестра, и потому преданных им. Дворецкий признается, что сохранил свое место лишь молчанием и покорностью, а дама Марджери, домоправительница, — тем, что посвящена во все секреты миледи. Но дворецкий поклянется, что миледи состоит в связи с Линериком и что ваше возвращение не только не желанно им, но встревожило их безмерно, ибо миледи в любую минуту может разрешиться от бремени. И это не все.

— Дай мне дух перевести, Ле Валь! — взмолился я. — Твое ужасное известие ошеломило меня.

— Даже если бы вы пронзили мне грудь мечом, я не смог бы молчать, милорд, зная, что вас обманывают. Но я опасаюсь худшего — я боюсь, что сейчас злоумышляют на вашу жизнь: в комнате у Марджери миледи распоряжается приготовлением карпа, как вы любите, а я видел, как слуга Линерика отправлялся в Ковентри и только что вернулся оттуда, чуть не загнав коня.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Не сомневайся, я обдумаю все, что от тебя услышал, и не прикоснусь к этому блюду.

— Ах, милорд, это лишь убедит их в том, что вы заподозрили их дьявольское намерение, а набранные ими слуги — это настоящая армия в доме. Если милорд готов послушать совета своего слуги, то у меня есть план, который не будет иметь дурных последствий, если не замышляется ничего дурного, в противном же случае — зло падет лишь на головы тех, кто его задумал. Второе такое же блюдо можно будет поместить на нижнем конце стола. Когда ужин будет подан, я притворюсь пьяным и затею потасовку в дверях. Миледи и ее брат, конечно, встревожатся и станут наводить порядок. Дворецкий между тем поменяет два блюда местами, и тогда миледи отведает кушанья собственного приготовления, а далее — будь что будет.

План был сам по себе столь невинным и ловко придуманным, что я дал свое согласие, и Ле Валь, довольный тем, что сумел все высказать, удалился. Он, несомненно, облегчил свою душу, но какой груз он взвалил на мою! Одна эта мысль наполняла меня безграничным ужасом. Как в любви, так и в ненависти всякая мелочь мгновенно становится подтверждением. Молчание друзей, когда было объявлено о моем браке, ее слезы, перемена в ее наружности, долгое отсутствие писем, в котором я мысленно винил королеву, — словом, все, в чем совсем недавно я видел неоспоримые доказательства любви, теперь вставало передо мною как ужасные свидетельства ее вины. И все же, когда она вскоре вошла в мою комнату и нежно попеняла мне на столь долгое отсутствие, для меня меньшим мучением было бы принять яд из ее рук, чем подозревать ее.

Вечер уже наступил и стол был накрыт, когда я вошел в обеденную залу после своего долгого сна. Ле Валь затеял условленный беспорядок. Моя жена и ее брат устремились к дверям, куда уже сбежались слуги, увеличивая суматоху. Верный дворецкий, с которого я не спускал глаз, поменял местами блюда, как было задумано. Все вернулись к столу. Я заметил, что жена моя дрожит с головы до ног, — она убедительно объяснила это испугом. Заверив, что приготовила для меня карпа собственными руками, она настойчиво предлагала мне отведать его, и я, попросив составить мне компанию, последовал приглашению. Несколько раз я готов был помешать ей отпробовать подмененного кушанья, но, видя, с каким удовольствием проклятый Линерик провожает глазами каждый кусок, несущий мне, как он полагал, смерть, я промолчал. Едва успели убрать со стола, как леди Лейстер упала на пол в страшных корчах. Совесть заставила Линерика воскликнуть: «Яд, яд!» Были использованы все известные противоядия, но тщетно. В безнадежном состоянии ее отнесли в спальню, а я удалился в свою обдумывать происшедшее в одиночестве. Неопровержимая уверенность в ужасной судьбе, уготованной мне по возвращении из изгнания, причиной которому послужила она, превратила мою любовь в ужас и отвращение.

Время от времени леди Лейстер впадала в неистовство, до последнего мгновения утверждала, что я отравил ее, и под утро скончалась. Чернота души передалась телу, а доказательство ее неверности сделалось очевидным.

То ли природа Линерика была менее подвластна яду, то ли он более умеренно отведал карпа, но признаки отравления он ощутил лишь после ее смерти. Убежденный примером сестры, что спасения ему нет, он призвал к себе в комнату всех своих ирландцев-слуг. Верный Ле Валь воспользовался минутой, чтобы пробраться ко мне и сообщить об этом их совещании, которое, по его убеждению, должно было иметь роковые последствия, если только я не соглашусь тут же сесть на коней, уже приготовленных, и вместе с ним и Уильямсом отправиться в Лондон, что дало бы мне преимущество первым сообщить о случившемся и оградило бы от их жестокой мести. Дворецкий между тем с помощью арендаторов сможет завладеть замком, как только разбойники покинут его, отправившись в погоню.

Совет показался мне здравым, и, выбравшись тайком из замка, я вместе с Ле Валем и Уильямсом поскакал прочь от своих слуг, как худших из убийц, и от своего замка, как от собственной могилы. Наступил рассвет, и мы, проехав всего несколько миль, с вершины холма увидели преследователей. Мы опередили их миль на двадцать, имея более быстрых лошадей, как вдруг, воспользовавшись неизвестной нам более короткой дорогой, они приблизились почти вплотную. В ту же минуту впереди показалось величественное строение, к которому Ле Валь умолял меня поспешить, отдав мне свой плащ, чтобы сбить с толку злодеев. Нельзя было терять ни минуты. Я углубился в лес и, видя, что конь становится для меня обузой, предоставил его собственной судьбе. Я прокладывал себе дорогу в зарослях, отнюдь не уверенный, что иду правильным путем, когда вдруг имел счастье