Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

Так заключил свое повествование лорд Лейстер, но о! какая обширная часть моей жизни исчезла без следа за время его рассказа! Неодолимая тревога, с которой я следила за развитием событий, нераздельно слила мое сердце с его сердцем и убедила меня, что никакое различие в положении и в годах не мешают горячим чувствам юности искать награды. В ответ на его благородную искренность я пересказала уже известную печальную повесть о нашем рождении и неопределенной судьбе. Слезы, вызванные нежными и трогательными чувствами, казалось, падали из моих глаз прямо в его сердце. Его прекрасные глаза светились великодушным сочувствием, обещая утешение.

Внезапный шум заставил нас поспешно расстаться. Едва мы успели вернуться в комнату, освященную памятью о миссис Марлоу, как перед нами предстал отец Энтони. К природной суровости его вида прибавилось выражение новой скорби. Опустившись в кресло, он долго хранил молчание, которое из страха, что он проникнет в нашу тайну, я не решалась прервать. Невозможно описать мое смятение: бледность и румянец сменялись на моих щеках, я не в силах была поднять глаза на сестру, которая, привыкнув любить и чтить меня, сжимала мою руку, словно находя в том надежную защиту.

— Несчастные дети! — промолвил отец Энтони с тяжелым вздохом. — Провидение завершило круг бедственных обстоятельств, при которых вы появились на свет. Вам суждено столь же длительное заточение, как вашей королеве-матери; у вас есть лишь печальное преимущество выбора. Лорд Скруп скончался в тюремном заточении и в бесчестье, которыми Елизавета вознаградила его. Все его земли, титулы, самое место, на котором вы стоите, отошли в собственность дальнему родственнику. Перед вами — лишь единственный друг, дряхлый, беспомощный, с каждым днем клонящийся все ближе к могиле, мысль о которой лишь из-за вас ему тягостна. Быть может, еще настанет время, когда правами вашей матери будут обеспечены ваши права; до тех пор все, что я могу сделать, — это тайно переправить вас во Францию под покровительство семьи Гизов15. Их осмотрительность, равно как гордость, скорее всего побудят их укрыть вас в монастыре.

От мысли об ужасном выборе, заключенном в этих словах, кровь застыла у меня в жилах и сердце замерло: сделаться изгнанницей из Англии, забыть лорда Лейстера, быть забытой им, быть отданной на муку в семью Гизов и, быть может, тиранически заточенной ими в монастырь, сделаться клятвопреступницей и обманщицей, посвятив себя Богу, когда в сердце царит земной образ. Все доводы и увещевания, к которым прибег отец Энтони в своей долгой речи, были потеряны для меня: я видела лишь, как движутся его губы, а сама в слезах оспаривала перед Небесами правоту его слов. Когда он покинул нас, было слишком поздно еще раз встретиться с лордом Лейстером. Я провела ночь в такой тоске, которую никакое время не сотрет в моей памяти, и утром, не освежив себя ни сном, ни сменой наряда, предстала перед милордом более похожая на привидение, чем на саму себя. Он взял мою руку и, лишь взглядом выразив свое удивление, поцеловал ее в нежном молчании. Я не смела поднять на него глаз, и слезы, стекая из-под опущенных век, падали на наши соединенные руки. О, как много совершилось в эту минуту молчания! Мне казалось, я поняла все, что желала понять, и я впервые вздохнула свободно. Эллинор, которую, в отличие от меня, не удерживали тонкие соображения деликатности, тотчас сообщила ему об уготованной нам участи и о своем отвращении к ней. То, как он горячо принял к сердцу наши заботы, выказало нечто большее, чем дружеский интерес. Он многократно заверил Эллинор в своем уважении и привязанности. Мне он не сказал ни слова, но дрожь его руки, все еще удерживавшей мою, была признанием того различия, которое он делал между нами. Луч радости снова озарил мою душу: в эту минуту мне верилось, что я снесу любые удары судьбы. Нет, говорила я себе, он никогда не забудет меня, в каком бы дальнем уединении я ни оказалась скрыта от него. Это унылое Убежище и дочери Марии в их простых нарядах, с их безыскусными манерами затмят для него всю роскошь двора, все дары Елизаветы. В оставшиеся дни его пребывания у нас тихий восторг, не порождаемый и не выразимый словами, равно наполнял его и меня, сменив беседой глаз и сердец словесные беседы, и ничто, казалось, не было так далеко от наших мыслей, как слова, которые мы обращали друг к другу. Так продолжалось, пока милорд не объявил, что не станет злоупотреблять нашим гостеприимством долее, чем до следующего утра. Вздох сопровождал эти слова, и мой вздох был единственным ответом. Эллинор, которая в своем обращении с ним отличалась свободной непринужденностью человека, чей сердечный интерес не затронут, убеждала его не спешить покинуть столь надежное убежище. Он ответил, что охотно остался бы здесь с нами навсегда, если бы не надеялся вскоре навестить наше жилище более подобающим образом. Оборвав свою речь с видом нерешительным и смущенным, ясно показывающим, что он сказал отнюдь не все, что намеревался, и помолчав несколько мгновений, он продолжал:

— Простите, милые дамы, мое, быть может, слишком настойчивое дружеское участие. Но так как вы лишились и данного вам природой защитника, и ваших справедливых надежд, могу ли я просить вас о великой милости? Повремените решать ваше будущее до той поры, пока я не смогу предстать перед вами с честью. Мне должно уделить некоторое время восстановлению своего честного имени, ибо как осмелюсь я притязать на участие в судьбе прекрасных дочерей королевы Марии, пока надо мной тяготеет позорное обвинение?

Он еще не кончил говорить, как вдруг послышался кашель отца Энтони. Эллинор едва успела вывести милорда в одну дверь, когда в другой показался наш опекун, пришедший проведать Алису, жизнь которой неотвратимо угасала под бременем усталости и горя, в которые ее повергла утрата любимой госпожи. Воспользовавшись новообретенным искусством притворства, я раскрыла первую попавшуюся книгу и сделала вид, что поглощена чтением, не замечая его, пока он не остановился у меня за спиной. При звуке его голоса я поднялась в непритворном смятении и, как обычно, пошла впереди него в комнату Алисы, как вдруг он поспешно окликнул меня и, указывая на пол, попросил подать ему лежащий там предмет. Невозможно описать словами чувства, охватившие меня, когда я увидела, что то был портрет Елизаветы, который граф обронил, поспешно выходя из комнаты. Вместо того, чтобы повиноваться приказанию, я схватила портрет и попыталась спрятать его на