Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

Эгх!

И вот ещё что (чуть ли не самое главное): на этом рисунке возникала и маячила моя собственная интимнейшая и сокровеннейшая фантазия — в образе этой грандиозной танцующей женщины.

Si.

1980

И я сам тут торчал — в образе лилипута-созерцателя-её-вагины.

Да!

На стене у Полити висело невиданное сокровище, диво дивное, прелесть прелестная, сверхфеномен среди недофеноменов — подлинная реальность и невидальщина.

Короче: симулякр моего вожделения.

Колотун, охвативший мои члены перед этим творением, предательски сотрясал меня весь тот день, так что я поистине превратился в тварь дрожащую, в каналью заколдованную, в блядь обречённую.

Ух!

С тех пор Пьер Клоссовски — мой сутенёр.

Второе. Миланская эйфория

Это не было моим первым знакомством с рисунками мономаньяка, как Клоссовски сам себя величал.

Впервые я увидел его изображения в Вене — не оригиналы, но репродукции.

В Сецессионе в 1995 году была его выставка, и они напечатали каталог, чуваки.

А я оказался в Вене сразу после голландской тюрьмы и наткнулся на тот каталог уж не помню где.

Смак!

Удивительно было рассматривать это собрание графических анахронизмов, где странный эротический жест беззаконно упразднял эстетический трындёж, где рисунок действовал как подрывное устройство по выбросу из реальности — в мир обсессивного и загадочного желания.

Сэр!

Рисунки Клоссовски являлись не частью современного искусства, ети его, а заговором против него — или они вообще плевать хотели на современное искусство, мать его.

Однако, находясь в Вене, я, размазня, подпал под гипноз ихней левой, критической, институциональной арт-машинерии, которая там процветала, как мой геморрой.

И на время поглупел, деморализовался и обделался.

Да, полное ничтожество: борясь с распадом и нарастающей слабостью в себе, я искал новый центр силы и сопротивления, но не находил и разлагался всё более, мудак.

Но ведь только на пути распада и распыления и возможно найти иные способы существования: нельзя просто оставаться какой-то там «личностью», «индивидуумом», «идентичностью», «субъектом», «персоной», «лицом», рылом, харей, моськой, субчиком.

Нельзя быть журналистом в газете «Известия» или президентом Эйзенхауэром.

Никак нет!

Как говаривал Ницше (которого Клоссовски обожал и о котором написал грандиозную книгу «Ницше и порочный круг»): «МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ РАЗРУШИТЕЛЯМИ».

В том числе и самих себя.

В конце концов я сообразил, что состояние распада, в котором столь многие человеческие существа завершают своё существование, — это чуть ли не самая весёлая возможность стать инаковым, непохожим на всех этих мопсов вокруг: современных художников, бизнесменов, рабочих, писателей, барабанщиков, немцев, американцев, евреев, русских, грузин, мужчин, женщин, детей, читателей Хайдеггера и потребителей Цукерберга, мать его.

В противовес парализующему ощущению всеобщего вырождения Ницше, как известно, ухватился за Вечное Возвращение.

А я — за тот охуительный рисунок, который висел в лофте Полити и Контовой.

Он застрял в моей голове: ёбс!

И меня, как Ницше в Турине, охватила эйфория: не пьемонтская, а ломбардийская.

Boh!

Я стал распрямляться во весь свой гулливерский рост.

Beh!

Мы продали один наш лубок и пару дней пропивали эти деньги в достопамятном баре «Маджента»: накачивались пивом до одури, закусывая солёными огурчиками.

Uffa!

А ночью факались в подворотнях, как анчутка с кикиморой.

Eh!

И как-то вечером отправились в дискотеку — громадный круглый павильон с питейными стойками по периметру и пластиковой колонной с фигурой голого Эроса посреди помещения.

Mah!

Наш танец вышел истинно ницшевским: фиглярским, гистрионовским, с непристойными телодвижениями и раздеванием — на грани сумасшествия, но всё-таки симулируя сумасшествие.

Я довёл себя до точки самозабвения, когда сдерживающие центры обрушились и непреодолимая тяга разнести в пух и прах проклятую всемирную полицейщину возобладала в моём нутре.

Ессо!

Я охуел и стал сметать со стоек бутылки, стаканы и всякую всячину.

Шрах!

Шфах!

Это было по-настоящему ХОРОШО — лучше, чем у Маяковского.

Футуризм мёртв, но футурист в могиле жив — и откликается на голоса богов: ГО-ГУ-ГА.

В итоге какие-то могучие привратники чуть не сломали мне хребет и вышвырнули нас на улицу.

Пощекочите ещё раз моё личико, сволочи.

Вы все умрёте без моего автографа!

Клоссовски писал, что Ницше, предчувствуя наступающее безумие, эйфорически-фарсово разыграл его сперва в последних своих сочинениях, а затем и в Турине, устроив шоу с лошадью и рассылая свои финальные письма (прежде всего письмо Якобу Буркхардту).

Вот и я тоже скоморох, хотя в подмётки не гожусь развесёлому распятому Фридриху.

Чёрт возьми, дурак, только вообрази: сколько новых потешных и акробатических безумств ещё в принципе возможно, если не раскисать!

Вот вчера, например, в испохабленной и захламлённой Швейцарии я поймал себя, как в детстве стрекозу, на дикой и одинокой прогулке за городом, в мимолётном мгновении кощунственного блаженства и окончательной сбычи мечт: неужто ж это я?!

И мне сразу стало на всё насрать: на Третью мировую войну, на искусство, на русский язык, на всепроникающую газет-чину, на тупые массы человеческие, на свою судьбу, даже на Кота в сапогах.

В пизду!

Я поистине счастливый шкет: провёл жизнь среди незримых и абсурдных вещей вроде травок, пробившихся сквозь асфальт, и муравейников, избегнувших автомобильных колёс.

Да-с!

Я непутёво, с кондачка оказался чужд реальности: немножко хуй, немножко пизда, немножко метафизик, немножко кретин, немножко ртуть, немножко чудь, ха-ха-ха.

Я жил без бездарных «да» и «нет» в ответ на натиск реальности, я жил на краю и даже над краем реальности, почти как нежный Нижинский с его баснословными кончиками птичьих ног.

Бзык!

Меня всегда щекотал какой-нибудь призрачный солнечный лучик, то бишь блажь.

Я ободрялся даже пинками, ведь именно они поддерживают ишака на плаву в мусорном потоке бытия.

Но главное, я присобачил маленький неказистый хвостик наглого дурачества даже к самому для меня священному и серьёзному — а это и есть признак лёгкого и бессмысленного духа вольности, который нашёл во мне недолговечное пристанище.

И за это я благодарю тебя, Пьер Клоссовски, мой сутенёр!

Ура!

Третье. Свидание в Париже

В 1999 году мы с Барбарой прибыли в город Париж.

Клоссовски был где-то тут, поблизости.

Его присутствие превращало меня в вечно принюхивающегося щенка.

А ему уже стукнуло девяносто четыре года тогда.

И жить оставалось всего два.

Вот же счастливец Пьер.

Мрррр!

Но вернёмся к изложению случившегося.

У нас в Париже завелись приятели: беглец из Румынии по имени Космин с десятилетней дочуркой по имени Козима.

Неразлучная парочка, совсем как мы с Барбарой.

Мечтой Космина было вырастить из Козимы стопроцентную сучку с грандиозными