Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

Александр Бренер

Пьер Клоссовски, мой сутенёр.

Опыт импульсивно-ювенильного исследования

фотопортрет Пьера Клоссовски работы Mylene de Colchier (1982).

Пусть не говорят, что Антонен Арто понял балийский театр неправильно. Он всё понял правильно — так, как ему необходимо было понять.

Жан-Луи Барро

Пролог. Был ли Пьер Клоссовски христианином?

Нет, он был евреем, хотя его младший брат Бальтюс евреев не очень жаловал.

Разумеется, быть евреем во Франции между Первой и Второй мировыми войнами было довольно щекотливо и стеснительно, особенно для аристократа польских кровей, каковым Клоссовски и был.

Его родители — художник и искусствовед Эрих Клоссовски и ученица Пьера Боннара художница Элизабет Доротея Спиро (Баладина) — примкнули к безродному богемному племени, имея русско-польско-еврейские корни, которые они предпочли держать под землёй, воспитывая сыновей в наилучшей европейской космополитической традиции: в модернистском благолепии.

В детстве Пьеру посчастливилось иметь исключительного наставника: Райнер Мария Рильке, любовник его матери, гулял с ним в Люксембургском саду и объяснял, что каштаны и платаны не имеют государства и не принадлежат ни к какой нации.

Но всё же еврейство Клоссовски дало о себе знать — особенно после того, как он в восемнадцатилетнем возрасте стал секретарём Андре Жида, чья фамилия говорит сама за себя.

Однако по духу Клоссовски был палестинским беженцем — тайна, известная только его жене Дениз, а также Мишелю Фуко, симпатизировавшему евреям Израиля, и Жилю Делёзу, твёрдо вставшему на сторону палестинского сопротивления.

Как и Жан Жене, кстати говоря.

Французские евреи — от Пруста до Симоны Вейль — имели непростые отношения со своим происхождением.

Пруст предпочёл видеть в еврействе причудливую трещину на пробковой стене своей рабочей комнаты.

Вейль, выросшая в ассимилированной семье, была поражена, узнав, кто она на самом деле есть.

И обрушила на еврейство всю силу своей святости.

Бергсон забывал о своём еврействе на десятилетия, но, когда пришли немцы, настоял на том, что жёлтая звезда ему к лицу.

Тем временем Селин, долго вникавший в еврейские каверзы, обвинил папу римского, а заодно и самого Господа Бога в принадлежности к еврейской нечисти.

В отличие от Селина Клоссовски полагал, что бог не один, а их великое множество и далеко не все они имеют еврейскую родословную.

Однако немало евреев ухватывалось за христианство как за спасительную соломинку.

Мандельштам, например, хотя у него это было чисто поэтическим влечением.

Кстати, для Мандельштама и еврейство оказалось «призраком»: «Новый год в сентябре и невесёлые странные праздники, терзавшие слух дикими именами: Рош-Гашана и Иом-Кипур».

А вот Макс Жакоб телом и душой отдался католичеству, что не спасло его от смерти в концлагере.

Робер Деснос тоже оказался жидом — для тех, кто хотел увидеть в нём жида.

И погиб.

Как засвидетельствовала Цветаева, «в сём христианнейшем из миров поэты — жиды».

Настоящие поэты, разумеется.

Но известна и иная точка зрения: евреи — кичливое и злобное племя, распявшее Христа, промышляющее ростовщичеством, плюющее на всех, кроме себя, и захватившее планетарную власть с помощью финансовых махинаций и мировых массмедиа.

Об этом думал не только Эзра Паунд, но и Томас Стернз Элиот.

Селин считал, что евреи вообще ничего не чувствуют, разорвали связь с матерью-землёй и космосом, зато беспрестанно вопят, паясничают и требуют внимания.

Все они либо перверты, либо импотенты, либо злоумышленно размножающиеся подсиратели.

В качестве примера шумного, ропщущего еврейчика, провального актёра и матёрого плагиатора Селин указывал на Антонена Арто, мнимого пророка и юродивого.

Так что можно с уверенностью сказать, что Клоссовски родился в рубашке, избежав и концлагеря, и пыточной психиатрической институции, в которую на долгие годы упекли Арто.

И Арто, и Клоссовски в юности мечтали стать священниками, но если первый жаждал вернуться в катакомбы первых христиан (они тоже были евреями), то второй, с его отвращением к политике и погружением в теологические штудии, в середине 1930-х годов раздумывал: примкнуть ему к доминиканскому монашескому ордену или к францисканскому.

Вместе с тем в те же 1930-е не кто иной, как «интегральный атеист» маркиз де Сад (виртуальный изгой-жид) стал героем Клоссовски, как и его друга Жоржа Батая, а также и сюрреалистов (их Селин тоже считал евреями за связь с марксизмом, фрейдизмом, оккультизмом и каббалой).

Тогда же Клоссовски подружился с немецким беглецом и мессианским евреем Вальтером Беньямином, чьё эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» перевёл на французский язык.

Войну Клоссовски провёл, продолжая свои философские и теологические опыты и служа капелланом (он никогда не был рукоположен в священники) в лагере для интернированных в Виши, где содержались политические заключённые.

Будучи членом группы «Бог живой» («Dieu vivant»), обсуждавшей этические проблемы, поставленные немецкой оккупацией, Клоссовски утверждал, что экстремальному злу (нацизму и прочим формам государственного и организованного насилия) может противостоять сопротивление, заключающееся в личных актах дружбы, бескорыстия и радушия.

Прорывом в художественном творчестве Клоссовски считается роман «Роберта этим вечером» (1954) — первая ласточка из трёх самоиллюстрированных, порнологических, пародийных и восхитительных опусов.

Героиней здесь выступает «копия» жены Клоссовски Дениз — чудесная матрона по имени Роберта, невинная соблазнительница и целомудренная непотребница.

А настоящая Дениз была участницей французского Сопротивления и узницей лагеря Равенсбрюк (Клоссовски женился на ней в 1947 году).

Три романа, объединённые общим заглавием «Законы гостеприимства», повествуют о приключениях стареющего католического школяра Октава, вводящего в свой дом чужаков и голоштанников, дабы предоставить в их распоряжение Роберту — супругу, красавицу и умницу.

Селин наверняка протестовал бы, что всё это — еврейская патология, иудейская порча, семитская девиация.

Зато такие жидовствующие мыслители, как Морис Бланшо, Мишель Фуко, Жиль Делёз, Жак Деррида и Жан-Франсуа Лиотар были в восторге от этих плодов извращённого воображения.

В 1970-е Клоссовски обратился к новым средствам художественности, воспользовавшись техниками «механического воспроизведения», к которым благоволил его покойный друг Беньямин.

В тандеме с режиссёром Пьером Зукка автор «Бафомета» (1965) прибег к фотографии, трудясь над иллюстрированной версией своей книги «Живой монетой» (1970).

Это философское эссе провозглашало наступление новой эры, когда деньги (вековечная еврейская обсессия) будут заменены «либидинальной экономикой», то есть сексом как единственной валютой и ценностью.

Также Клоссовски сыграл небольшую роль в фильме Робера Брессона «Наудачу, Бальтазар» (1966) о злоключениях еврея-осла и сотрудничал с чилийским политическим беженцем Раулем Руисом (наполовину индеец, наполовину еврей), поставившим два фильма по его произведениям.

Ну а потом — с