Поколение М - Борис Акунин

У молодой американки еще и внешность была стопроцентно еврейская, no doubt about that. Можно было без особого труда представить себя такой, лет через десять.

Главное, это ведь возможно! Пару недель назад был у них дома крупный разговор. Родители обсуждали какого-то Горелика, который в мамином издательстве вызвал жуткий переполох — объявил, что подал заявление на выезд в Израиль, а маме по секрету сказал, что на самом деле поедет в Америку. О том, что «начали выпускать», в родительской среде — почти сплошь евреи и «породненные с ними лица» — шушукались уже с год, но Лола не особенно прислушивалась. Ехать в Израиль, чтобы потеть там на сорокаградусной жаре, служить в армии и воевать с арабами? Мерси боку, мы лучше на филфак. Но Горелик собирается лететь только до Вены, а оттуда, оказывается, можно получить еще один вызов — в Америку!

Лола ринулась в атаку. Какое у меня тут будущее, с пятым пунктом и вот этим носом, волнуясь говорила она. А вы-то, за что вы тут держитесь? Ты — за свою трехкопеечную студию? А ты — за свою пыльную редакцию и зарплату сто десять рэ?

Только напугала предков. Мама смотрела с испугом, потом сказала: мне сорок лет, папе пятьдесят восемь, куда мы такие, уж доживем как-нибудь. Папа обиделся на «трехкопеечную студию», стал говорить, что спектакль имеет шансы получить премию МГК ВЛКСМ, ему почти обещали, а это откроет все дороги. В Америке же он никому не нужен, будет улицы подметать. А здесь ты, Лолочка, станешь филологом, это самая лучшая профессия на свете после театра.

Как с глухими поговорила. Нет, с умственно отсталыми.

Пойди еще поступи на филфак, где будет сто еврейских интеллигентных девочек на место, а нас там вообще нисколько не нужно. Но про вступительные экзамены Лола себе пока думать запрещала. Сначала сдать выпускные на одни пятерки. Золотую медаль, ясное дело, дадут павушке-лебедушке Нефедовой, но средний балл «пять» в аттестате нужен позарез. Если будет четыре с половиной, проходного в университет не наберешь.

Может, на свете есть люди, которым повезло с родителями, но Лоле такие счастливцы не попадались. Родиться в антисемитской стране с еврейскими папой-мамой, само по себе та еще везуха. Но жить с якобы русской фамилией при абсолютно несомненной внешности, все время наталкиваться на понимающие ухмылочки! Как сучка Шохина тогда сказала-то? Только переехали сюда, в отдельную квартиру, Лола пришла в новую школу, в седьмой класс, стала знакомиться. А Шохина спрашивает: «Октябрева? Разве еврейская пасха в октябре?» И все засмеялись.

Дома Лола закатила рев, накинулась на папу: зачем он спрятался за русскую фамилию, лучше бы уж была еврейская. Папа стал объяснять, что фамилию он поменял не поэтому, в двадцатые годы никто свое еврейство не прятал, просто он по метрике был Зеев Гиршевич Шайкин, неподходящее имя для сцены. Тогда в театре многие брали красивые имена. Как раз ввели паспорта, и он записался Октябревым Владимиром Григорьевичем. Потому что «Зеев» значит «волк», а к этому слову ближе всего «Володя».

Что на папу пенять. «Еврейская судьба» — это про него. На сцену он не попал из-за сильной близорукости — для очкариков ролей немного. С режиссурой тоже не сложилось.

Хотя он говорит, что полуслепота спасла ему жизнь, и даже дважды. Первый раз, когда весь их театр посадили. Они готовили спектакль к двадцатилетию органов, на премьере должен был присутствовать нарком Ежов, и кто-то донес, что труппа готовит теракт — правительственная ложа будет заминирована. Папа — единственный, кого выпустили. Всего неделю отсидел. Какой-то начальник наорал на подчиненных: что вы мне слепого подсовываете, курам на смех? Вернули очки и выпустили. Даже побить не успели. Но папа все равно на всю жизнь напугался, так от пережитого ужаса и не отошел. А второй раз очки спасли от войны. В такого шлимазла попала бы первая же пуля. Вместо фронта папа поехал ставить пьесы узбекских драматургов, а после войны решился вернуться в Москву, только когда перестали гоняться за «псевдонимами», и то не сразу. Возвращается он в столицу с женой-красавицей и маленькой Лолой — а там разбитое корыто и давно уехавший поезд. Ну и как было такого папу не пожалеть с его «Аэлитой» третьей свежести?

А между прочим его «информация» оказалась верной. Вчера в программе «Время» торжественно объявили, что подписано советско-американское соглашение о сотрудничестве в исследовании космического пространства. Так что завтрашний спектакль — прямо яичко к Христову дню. Может, у папы «поздний взлет» и получится. Вот было бы здорово!

Мама уканала на работу в полдевятого, через час ушел и папа — в студию, руководить подготовкой. Он для парада еще и венгерскую шляпу с перышком нацепил. Всегда одевался по-дурацки, демонстрировал артистическую натуру. Лет с двенадцати Лола начала его стесняться, старалась нигде вместе не появляться, а если приходилось — топала в сторонке, вроде как этот павлин ей никто. Сейчас-то, поумнев, относилась к папиному пижонству по-взрослому. Каждый самовыражается как хочет и как может, а в пожилом возрасте это, пожалуй, даже нефигово. С папой в студию она не пошла по другой причине.

Вчера, на «последнем звонке», постановила, что вплоть до первого экзамена, сочинения, к которому можно не готовиться, будет каждый день по два часа зубрить ненавистную физику, самое слабое свое звено. Надо вытянуть эту пакость хотя бы на четверку. С тремя четверками — по алгебре, химии и физике — и всеми остальными пятерками средний получится «пять», а если хоть одна тройка — капут, четыре с половиной, и прощай филфак.

— Ровно в двенадцать, не опаздывай, — сказал папа, когда уходил. — И за Нору отвечаешь, а то знаю я ее, рассеянную с улицы Бассейной. Ну, Лолита, проводи меня в поход хорошим стихотворным напутствием.

«Мальбрук в поход собрался», — едва не ляпнула она, но он был такой возбужденный, нервный. Чувство, от которого чуть не увлажнились Лолины глаза, вероятно, следовало назвать «материнским».

Проводила его в прихожую, поцеловала, открыла дверь. Насмешливо, но по-доброму улыбнулась.

Успокоенье — сердцу,

Позволь ему уснуть!

Я распахнула дверцу…

Мой мальчик, добрый путь!

— Сама сочинила? — спросил папа, выросший на Маяковском, Асееве и прочем Багрицком. Цветаева в этот набор не входила — еще один повод для маминого презрения.

Лола поштудировала билет с постулатами Нильса Бора, не пытаясь понять